И вот -- этакое-то исковерканное слабосилие и блудословие на соломенных ножках возжаждало вдруг окунуться вглубь русской народности. И тут, конечно, не обошлось без вывертов, без наводящей книги, без рассудочного механического подступа:
Страшную создал или, вернее, пережил, а еще вернее, что жизнью своею сложил правду; она была высоко нелепа, высоко невероятна; она заключалась вот в чем: снилось ему, будто в глубине родного его народа бьется народу родная и еще жизненно не пережитая старинная старина -- древняя Греция.
Новый он видел свет, свет еще и в свершении с жизни обрядов греко-российской церкви. В православии, и в отсталых именно понятиях православного (т.е., по его мнению, язычествующего) мужичка видел он новый светоч в мире грядущего Грека.
Народность, Россия, предстала сему Феокриту в символе рябой и неуклюжей, вечно потеющей рыжей бабы Матрены-столярихи, играющей в секте "голубей" роль "духини" -- хлыстовской богородицы, что ли. Конечно, бывает и так, что
Твоя чухоночка, ей-ей,
Гречанок Байрона милей,--
но внезапный прыжок от Тибулла и Флакка в калуцкую либо орловскую закуту, где в фимиамах назема "косолапая баба задумалась под коровой и тонкую из рук коровью выпустила титьку; кирпичного цвета клоки вылезли из-под платка: сидит на корточках, в зубах ковыряет пальцем, причмокивают навозом толстые ее пальцы: ведьма ведьмой!" -- труден и нельзя сказать, чтобы был прельстительно изящен эстетический прыжок на дистанцию столь огромного и рискованного размера! Подробное и красноречивое описание г. Андреем Белым победительной Матрены приведено мною в оригинале выше, но его автору мало: раз пятнадцать возвращается г. Андрей Белый к дивному образу роковой обольстительницы, чтобы украсить ее новыми и новыми прелестями: и косая-то она, и "нос-тупонос", и пятки грязные, и живот преогромный, и пр., и пр. О вкусах, конечно, не спорят, но г. Андрей Белый уж слишком перестарался с подробностями о великолепной столярихе. Право, после такой влюбленности его Дарьяльскому остается еще только один шаг преуспеяния, который у Чехова в "Тине" рекомендуется: "Уж, если тебе цинизма захотелось, то взял бы свинью из грязи и съел бы ее живьем!.." Увидал Дарьяльский дивную бабу Матрену в церкви, у обедни: вот оно оказывается, каково "греческое православие"-то у простофильских Феокритов! абие, абие, а выходит бабие! вот зачем "эстетические хамы" по обедням-то ходят!.. Уверяют, будто "иже херувимы" их за сердце хватают и плакать им велят, а, между прочим, просто по церкви глазами шмыгают, рябых ядреных баб высматривая. Кстати, об этой сцене -- первой встрече российского Фауста-простофила с соответственною Гретхен.
Он уже приготовился слушать Александра Николаевича, дьячка, выбивавшего с левого клироса барабанную дробь -- и вдруг: в дальнем углу церкви заколыхался красный, белыми яблоками, платок над красной ситцевой баской; упорно посмотрела на него какая-то баба; и уже он хотел сказать про себя: "Ай, баба",-- крякнуть и приосаниться, чтобы тут же, забыв все, начать класть поклоны Царице Небесной, но... не крякнул, не приосанился и вовсе не положил поклона.
Не сдается ли вам, что вы уже читали ее, сцену эту, в таком, примерно, варианте:
А пойдет ли, бывало, Солоха, в праздник, в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк уже, верно, закашливался и прищуривал невольно в ту сторону глаза: Голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ него соседу: