-- А што?
-- Быдлом тебя пабачить.
-- Хошь Столб ты и Верный, д'язычектвой неверный; сердце -- золото, д'язычок -- медный пятачок.
Столь народен русский язык г. Андрея Белого, что даже русской азбуки для передачи его не достало и пришлось занимать французские апострофы!
В превосходном старом рассказе Писемского "Комик" одно из действующих лиц, русский барин французского воспитания, из последних наших провинциальных "виконтов", ставит для "благородного спектакля" "Женитьбу" Гоголя и играет в ней Степана. Писемский описал,-- как "виконт" вымазал лицо сажею, ходил с раскачкою, как пьяный, и всем за кулисами для практики говорил грубым голосом: "тово", "Ванюха", "малый". "Виконт" думал, что он необыкновенно народен, а зрительный зал тосковал в недоумении, и -- вместо аплодисментов -- какой-то подгулявший чиновник из задних рядов в конце концов рявкнул злополучному народному виконту:
-- Браво, господин виконт! Поди-ка сюда, я тебе манжеты-то оборву...
Боюсь я, что простофильская архинародность, которой предался в "Серебряном голубе" г. Андрей Белый, не уходит глубже маркизовой, и результаты ее одни и те же: видит зритель торчащие на ряженом "Ванюхе" и "малом" манжеты, скучает их притворством, раздражается и весьма не прочь "манжеты оборвать". Тем более что в качестве героя повести, г. Андрей Белый проводит перед нами хотя и не маркиза, но тоже манжетника совершеннейшего. Господин, который "такое прошел ученое заведение, где с десяток мудрейших особ из года в год невесть на каких языках неприличнейшего сорта стишки вместо наук разбирать изволят -- ей-Богу! И охотник же был Дарьяльский до такого сорта стишков, и сам в них преуспевал; писал обо всем: и о белолилей-ной пяте, и о мирре уст, и даже... о полиелее ноздрей. Нет, вы подумайте: сам выпустил книжицу, о многих страницах, с изображением фигового листа на обертке..." и т.д., и т.д. Узнаем от г. Андрея Белого, что Дарьяльский изучал сперва Маркса, Лассаля, Конта, а потом Беме, Экхарта, Сведенборга, а затем единовременно богомольствовал в Дивееве и Оптине и погружался в языческую старину с Тибушюм и Флакком. Словом, обер-интеллигент и архибарчонок чистейшей воды: десять лет назад -- декадент, три-четыре года назад -- порнограф, сейчас -- не то кающийся по "Вехам", не то гогочущий нутряным смехом "Кривого зеркала", алкоголик по призванию и половой неврастеник.
В фигуре Дарьяльского чуется у г. Андрея Белого боль надрыва, дорого автору стоящего. Злобные издевки, которыми он осыпает этого "эстетического хама", то и дело срываются в субъективные рыдания. Нелегко должны были даться г. Андрею Белому хотя бы такие покаянные строки -- проклятие целому поколению молодых стариков, ни за что ни про что исказивших себя в непрерывном самовлюбленном измышлении, как им вяще изломиться:
Для многих Дарьяльский был помесью запахов сивухи, мускуса и крови... с не более не менее, как нежной лилеей, а эти многие напоминали ему ни для чего не годную ветошь.
-- Ах, шельма эдакая! -- сказала про него утонувшая в кружеве барыня, готовая с кем угодно что угодно проделать в любой час ночи и дня. Начнем со слов: слова Дарьяльского в людских отдавались ушах что ни на есть ненужным ломаньем, рисовкой, а, главное, ломаньем вовсе неумным и особенно выводил из себя смешок моего героя -- еще более чем выламыванье из себя простака, потому, что простак в нем уживался с уму непостижимой простотою, глухотою и слепотою к что ни на есть всему; от всякого желания прислушаться к составленному о себе мнению Дарьяльского передергивало, как передергивало других его поведение. Выходило -- он ломался для себя и только для себя: для кого же иного мог Дарьяльский ломаться? Но, видит Бог, не ломался он: он думал, что работает над собой.