Скажут: а как же -- народники шестидесятых и семидесятых годов? Левитов? Слепцов? Решетников? сам Глеб Успенский?
Так что же? И у них этот недостаток остается недостатком, не стал достоинством? Но у шестидесятников и семидесятников имелись смягчающие вину обстоятельства, которых современный писатель лишен. Во-первых, у всех у них, кроме художественных задач, имелись утилитарные и публицистические, с которыми эта уловка поверхностного юмора больше ладит. Ведь все названные -- творцы русской художественной этнографии: работники племенной, областной и сословной дифференциации того искусственного и собирательного русского народного типа, который достался им в наследие от "людей сороковых годов"; среди последних-то, строго говоря, настоящий народ без маленькой хотя бы маскарадной прикрасы виден едва ли не у одного Писемского. Иногдаэтот недостаток становился необходимым: нельзя было написать "Подлиповцев" говорящими общим русским языком, потому что и весь-то смысл этой потрясающей вещи: смотрите! перед вами, в XIX веке, люди, братья, русские -- и дикари! настолько дикари, что даже и язык-то у них застрял где-то на полпути от гориллы к человеку. Народническая манера печатной звукоподражательности выросла по соседству с общим этнографическим исследованием русского мира во второй половине пятидесятых и в начале шестидесятых годов. В веке, когда по Руси побрели "калики перехожие", как нарисовала их в карикатуре насмешливо-сочувственная "Искра": Максимов, Левитов, Слепцов, Якушкин, Юзов и др. Когда Павел Якушкин записывал псковские песни с правописанием:
Литела пава чириз три двора,
Уранила пава три пира...
Во-вторых, народники сами отлично понимали, что прием этот -- в основании своем -- все-таки фальшивый, и пользовались им лишь как неизбежным злом своего литературного века. Чем шире и крепче рос великий талант Глеба Успенского, тем реже и реже прибегал он, ради юмористических целей, к косноязычной орфографии случайных говоров. Сравните-ка в этом отношении "Нравы Растеряевой улицы", которыми начинается первый том сочинений Глеба Успенского, и "Вольных казаков", которыми он кончается. Это не было главным и определяющим в письме народников, хотя иные пародисты и цеплялись к этому, как к главному и определяющему. А те из них, в ком оно было главным и определяющим, либо очень быстро сошли на нет, стали не нужны и стерлись (Николай Успенский), либо заскучали и обратились от этнографической словесности к общеингеллигентской (Слепцов), либо, наконец, сползли в подворотню литературы и сделались в ней присяжными смехотворцами, письменными конкурентами изустных Горбунова, Павла Вейнберга и др. (Лейкин). Любопытно, что целый ряд писателей, даже и в то время, умел писать о народе наинароднейшим языком, совершенно не прибегая к звукоподражательству: Писемский, Островский и особенно замечательный, так как специальный, пример -- Мельников-Печерский. Любопытно также, что и в наши дни серьезные писатели-художники, обратившиеся к жизни народа, не нуждаются в звукоподражательных приемах: их нет ни у Максима Горького, ни у Бунина в "Деревне", ни у молодого Алексея Н. Толстого. Г-н Андрей Белый здесь перенародничал всех народников -- все равно как цветистостью изощренно выкрученного слога своего забил и за пояс заткнул старуху Кохановскую: ту самую, о которой Щедрин говорил, что, если ее народные сочинения почитать вслух мужику, так он подумает, что вы сообщаете ему заговор от лихоманки.
И, в-третьих, раз уже прием этот пускается в ход, то, чтобы неряшливая изысканность его не коробила читателя, не раздражала его потребностью хотя бы малой догадки о том, что догадки не стоит,-- писатель опять-таки должен быть и совершенным знатоком народного говора, ему понадобившегося и опять-таки глубочайшим лириком ли, юмористом ли -- мощным литературным темпераментом, который материал свой гнет как хочет, куда хочет, и все выходит хорошо; который полусловом, с ветра схваченным, властен и умеет сказать больше, чем талант средней величины скажет целою главою... Салтыковское: "Ен достани-ит!" -- сделалось в некотором роде национальным девизом. Да вот, подите-ка вы, погуляйте-ка вокруг Салтыковых-то, Успенских, Левитовых, поищите-ка их тайн: почему quod licet Jovi, non licet bovi {Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку (лат.). }, и что Салтыкову, Успенскому и Левитову очень можно и кстати, то г. Андрею Белому совсем некстати и никак нельзя? Почему г. Андрей Белый хочет быть народным, как Левитов, который народен даже в подлейшем московском трактире, и оказывается только трактирным,-- трактирным даже в лучшем просторе народа своего?
Мааа-лиии-тес-сьхаа-аа выы, женщины,
За ваа-аа-ших сыы-нааа-веей...
-- И видел я, братцы мои, сон: у меня три халавы, и каждая халава на свой образец: одна псиная, а другая щучья; и только одна собственная; и те халавы про самих оспаривают себя; и оттого трешшали мозги -- оченно...
-- Ну, и ты тилилюй же!