В дикой далекой глуши
И о чудесном влияньи
Любящей женской души...
О Трубецкой и Волконской
Дедушка пел -- и вздыхал,
Пел -- и тоской вавилонской
Келью свою оглашал.
Таким-то образом и случилось, что в вопросе о декабристах по требованиям общества от пятидесятых до семидесятых годов включительно люди в хламидах заслонили настоящих деятелей, а рапсодия и анекдот заглушили повесть о смысле и последовательности событий.
И вот тем-то и дороги записки С.Г. Волконского, что оглашение их, снимая с декабрьской эпопеи романтическую окраску, придает ей взамен нечто более серьезное и важное для нашего времени: возвращает ей историю, установляет неотвратимую логику движения.
Читая записки Волконского, вы без страшных анекдотов и поэтической истерики начинаете понимать, что все эти Пестели, Волконские, Трубецкие были совсем не выразителями какого-то самоотверженно-либерального каприза, ни с того ни с сего разгоревшегося в лучшей части русского барства, и уж менее всего позволительно считать их pecus imitatorum {Стадо подражающее (лат.). }, воспитанном французскими идеями, взятыми напрокат в Париже 1814 года,-- как часто раздавались в том упреки. Сваливать происхождение и смысл события 14 декабря на "французский дух", принесенный нашими войсками из похода на Париж, было в моде и поощрялось при Николае I. Русская беспечность, русский небрежный скептицизм в политических вопросах помогали слишком многим и слишком долго разделываться с важною загадкою декабрьской вспышки высокомерными недоумениями вроде пресловутой растопчинской шутки: