Лишь одну черту хвалит Волконский в своих сослуживцах-сверстниках, забубённой кавалергардской молодежи: общий порыв в ней мстить французам за поругание русской военной чести поражениями при Аустерлице и Фридланде. Блестящая характеристика Л.Н. Толстым унылого и сконфуженного настроения русской армии после Тильзитского мира представляет собою как будто развитие коротких строк о том же Волконского. Часть о Тильзите у Толстого завершается офицерским кутежом -- с горя. Волконский -- свидетель, что это верно. Офицерство именно заливало вином свое смущение и досаду. И не брезговали таким препровождением времени даже столь избранные натуры, как сам Волконский. Чтоб заглушить свое негодование на заключение унизительного мира, Волконский и барон Шпрингпортен из свиты Беннигсена "с горя (по русской привычке), не имея других питий, как водка, выпили вдвоем три полуштофа гданской сладкой водки, и так мы опьянели, что, плюя на бивуачный огонь, удивлялись, что он от этого не гаснул".

Кавалергардский полк был составлен из сливок общества (Левенвольд, Левашов, Уваров, Михайло и Григорий Орловы, Билибин, Васильев), воспитанного французскими аббатами и дворянами-эмигрантами. Неудивительно поэтому, что держался в нем с такою силою западный принцип point d'honneur. Но в других частях армии понятия о личной чести стояли, по-видимому, невысоко. Не все были Норовы, чаще попадались Берги. Тимирязев в своих записках признается, что цесаревич Константин Павлович бил юнкеров -- детища знатных фамилий -- из собственных рук. В Берлине начальник Волконского генерал Винценгероде, в горячности по ошибке приняв за рядового, дал пощечину офицеру. Волконский при отвратительном зрелище этом расплакался навзрыд. Узнав о своей оплошности, Винценгероде очень смутился и пожелал объясниться с оскорбленным офицером. Когда последнего привели, Винценгероде сказал ему: "Я неумышленно перед вами виноват; я принял вас за рядового, и поэтому мой неумышленный поступок не могу другим поправить, как предложить дать вам сатисфакцию поединком, несмотря на наше обоюдное звание". Но офицер не понял благородного поступка начальника и, к стыду Волконского, ответил: "Генерал, не этого я от вас прошу, но чтобы при случае не забыли меня представлением". Тут уже Волконскому пришлось за соотечественника сознаться, что "этот подлец" не заслуживал его сочувствия.

Генералитет, руководящий русскими армиями, в портретах с натуры Волконского едва ли не еще печальнее, чем в художественных характеристиках Толстого, хотя последний, как известно, из всех генералов Отечественной войны относится с сочувствием лишь к Багратиону, Дохтурову и Коновницыну. М.И. Кутузов в данном случае не в счет, так как он для Толстого -- не столько деятель, сколько ходячая идея: воплощение той слепой стихийной логики, какой, по мнению Л.Н., независимо от всяких военных наук и личной воли полководцев единственно и исключительно подчинено грозное явление войны. Обвинительный акт С.Г. Волконского очень выразителен. Горькое пьянство Платова парализует движение его отряда на отступающую армию Наполеона; еле вытрезвясь, он едва успевает захватить в Смоленске отсталых французов. Генерал-майор Иловайский 4-й, отбирая у французов обозы с церковною утварью и образами, награбленными в московских церквах, отделял лучшие и богатейшие вещи -- якобы для "храмов Божьих на Дону" (на что тоже не имел права), в действительности же -- для собственных своих кладовых. Чернышев идет в гору дутыми победами, маршами не более трудными, чем переход с Марсова поля на Семеновский плац. Михайловский-Данилевский -- "лакей" и т.п. Взгляды этих людей на войну по большей части были ужасны. Умный, острый и даже мягкосердечный в жизни Ланжерон прямо проповедовал, что для успеха дела нужно, чтобы на войне солдат чувствовал себя разбойником. Под Силистрией он откровенно заявил Волконскому: "Oh, je sais comment enthousiasmer le soldat russe et je donnerai avant l'assaut un ordre du jour très laconique: коли, граби и блуди -- oui; ma foi, блуди, et je suis sur de la réussite" {О, я знаю причину энтузиазма русских солдат и всегда отдаю перед штурмом лаконичный приказ <коли, граби, блуди> -- да мое кредо <блуди>, и мне сопутствует успех (фр.). }. Главнокомандующий в ту же турецкую войну, гр. Н.М. Каменский 2-й -- какое-то отвратительное чудовище, смешанное из злости, трусости, зависти, всех семи смертных грехов. Он сажал пленных на кол, обмазывал их, нагих, медом и выставлял на съедение москитам; подличал против собственных офицеров, гадкими насмешками вынуждая самых способных и возбуждавших в нем ревность бросаться на верную смерть и погибать напрасно (гр. Сивере, Кульнев); был совершенно бездарен и тиран, каких мало, как в служебных отношениях, так и в частных. Личности Н.М. Каменского и брата его Сергея вполне соответствуют превосходным художественным портретам, набросанным Н.С. Лесковым в его рассказе "Тупейный художник". Это "крепостное" сказание, посвященное "благословенной памяти святого дня 19 февраля 1861 года",-- едва ли не самое трагическое из всех, Лесковым написанных. Отец Каменских, знаменитый фельдмаршал Михаил Федотович, в котором в 1805 году хотели видеть -- и весьма неудачно -- спасителя отечества, был впоследствии убит своим камердинером за нестерпимую жестокость.

Мрачные картины и характеристики военного быта усугубляются указанием Волконского о царивших между высшими чинами армии алчности, казнокрадстве, плутовстве. "Беспорядок в снабжении войск всем, оным нужным, был следствием, к стыду русской чести, всех тех незаконных денежных оборотов, которые шефы полков имели с провиантской и комиссариатской комиссией. Эти шефы по подрядной цене брали от комиссии денежные выдачи, клали оные себе в карман и снабжали войска насильственными способами от жителей. После замирения все эти счеты поступили в учрежденную в Мемеле комиссию, которая ничего не распутала; деньги, незаконно приобретенные, остались в карманах тех, которые по сделке между собою выдавали и получали, а одним только последствием было, что провиантские и комиссариатские чиновники, носившие до того общий армейский мундир, были лишены оного и не считались более по рангам военным, а распределены были по классам гражданским". В войну 1805 года войска были доведены до такого бедственного и голодного положения, что один отряд отбивал у другого вооруженною рукою продовольственные транспорты: дело о "разбое" Васьки Денисова, напавшего с голодным эскадроном своим на обоз пехоты, и фигура проходимца Телянина, провиантмейстера из штрафованных офицеров, оказываются, таким образом, списаны Л.Н. Толстым прямо с живой натуры. Знаменитый высочайший смотр русских войск под Парижем "стал в копейку полковым командирам, наверставшим впоследствии этот расход обсчетом отчетности полковой, иногда с грехом и в обиду нижним чинам. Таков был тогда быт русского солдата: снаружи казалось все гладко, глянцевито, чисто, а копни внутрь,-- все шероховато, подмазано, а часто и гадко, бессовестливо".

Жизнь солдата слагалась страшно. Жутко читать, что солдаты на войне чувствовали себя лучше, чем в мире, и фронтовая служба в Петербурге казалась им ужаснее всякого сражения. После Тильзита кавалергардам предстояло до русской границы четыре перехода. "Будущность тяжкой казарменной петербургской жизни, предстоящие опять тяжкие фронтовые занятия, манежная езда, ученье так подействовали на наших солдат, что в этом отборном войске родилось отчаяние и на первом ночлеге оказались дезертиры. Для охранения от этого на втором переходе бивуак был окружен ночною цепью, но и с оной оказались побеги, и в четыре перехода исчислено побегов около ста человек". Когда же полк вошел в Петербург и вступил в свои казармы, то в первую ночь вступления один кавалергард из нижних чинов повесился -- "вероятно, из отчаяния от мысли о предстоящей ему каторжной жизни".

"Дедушка" -- декабрист, написанный Некрасовым едва ли не с С.Г. Волконского, с ужасом говорил маленькому впечатлительному Саше:

Душу вколачивать в пятки

Правилом было тогда.

Как ни трудись, недостатки

Сыщет начальник всегда: