-- Между нами все кончено!!!
Трагикомическая сцена этой идейной ссоры между идеалистом-полутолстовцем и жрицею "матери наслаждений" немножко напоминает ссору между сыном-поэтом и матерью-актрисой в "Чайке". Но -- как ведут ее г-жа Книппер и г. Качалов! Сама жизнь! Мне живо вспомнилось студенческое время и меблированные комнаты в Москве на Кисловке и подобная Раневской же великолепно помятая, красивая особа, которую мы звали "Меблированною Кармен" {См. в моей "Столичной бездне" очерк "Меблированная Кармен".}, а перед нею -- безбородый юнец -- ныне крупный вершитель юридических судеб -- чуть не плачет и бьет себя кулаком в грудь:
-- Да не издевайтесь же вы! Не скверните языка цинизмом, которого нет в вас! Отрешитесь хоть на минутку от мысли, что вы -- баба! Вспомните, что вы -- человек!
А та хохочет... и -- не то ей впрямь уж очень смешно и весело, не то -- вот сейчас она завопит, как кликуша, в истерике... И было это похоже на водевиль, и было похоже на трагедию. И -- чем больше походило на водевиль, тем больше чувствовалась трагедия.
Чехов остался верен тому беспросветному пессимизму, каким до сих пор дышало все, что он писал для сцены: подтачивающие доверие, болезненные черты он придал даже тем героям своим, которые как будто признаны иметь в "Вишневом саде" значение положительного базиса: Пете Трофимову, Варе, Ане. В особенности заметно это на Пете Трофимове. Парень всех зовет в жизнь -- работать, а сам десять лет сидит в университете, кочуя с факультета на факультет. Попрекают его за то сильно, и в особенности зло трунит Лопахин... Но я думаю, что именно в усиленном антагонизме последнего Чехов, со свойственным ему тонким проникновением, дает и оправдание "неработающему" проповеднику работы, "вечному студенту". Что такое "работа" для того, кто мыслит и чувствует в наш век, -- тем более для человека молодого, еще не жившего? Как ее формулировать и установить ее границы? Где он, идеал "работы"? Для иных ведь и Лев Толстой только что не баклуши бьет, сидя на всем готовом, и Максим Горький создал апофеоз праздности, хотя, конечно, ни одному из этих иных никогда в жизни не случалось работать на себя так, как должны работать на себя, чтобы жить, Коновалов, "двадцать шесть", Мальва... Работа работе рознь, и то, что понимает под работою толстосум, фанатик дачных участков, -- не работа для юноши, который, улыбаясь, глядит прельстителю-толстосуму в плаза и говорит:
-- Дай ты двести тысяч, а я от тебя двухсот тысяч не возьму.
Иные чистые
Пути тернистые
Обретены...
Идя по чистым и тернистым путям, Петя и Аня творят свою особую, упорную, навек нужную работу, которая естественно развивается уже из одной душевной чистоты их благоухающего целомудрия, из сердец, широко раскрытых для любви к миру. Путем долгого самовоспитания, какое прошел "вечный студент", должен придти человек на тяжкий искус этой работы. Да и тогда не всякий поймет ее, рассмотрит и признает. Не работа она для Лопахина, созидателя из "третьего сословия". Не работа для Раневской, которая сама никогда, что называется, палец о палец не ударила (о труде она говорит совсем тем же тоном, как эгоист-белоручка, профессор в "Дяде Ване"), а твердит Трофимову: надо учиться и служить! Не работа, быть может, для практической Вари: безумно любя сестру, она желала бы Ане мужа с "работою", дающею сытый буржуазный комфорт... А вот для самой-то Ани -- гляди, и работа, да еще какая зажигающая, какая восторгающая, какая святая...