А явление последнего действия, когда у Леонида путаются мысли: и покойный отец, и Троицын день, и прощальные речи к дому, и:
-- Режу желтого в среднюю... па!
Механизм мысли работает без регулятора, заяц скачет, как хочет, в неуправляемых волею мозгах.
Я слишком мало видал г. Станиславского на сцене, чтобы судить, на какой степени его совершенства стоит роль Гаева, но уже одной ее достаточно, чтобы приветствовать в нем необычайно сильного и глубокого художника. По-моему, его Гаев стоит его Астрова... а Астров был большая, базаровская фигура!
Сестра Гаева, Раневская, -- дама, что называется, бальзаковского возраста, -- тип, который сам Гаев в одну из своих невольных откровенностей называет "порочным": она вся во власти своего страстного темперамента. Остальное в жизни скользит по ней, главное для нее -- как говорят гадалки -- "марьяжный интерес". Думала Раневская забастовать -- бежала из Парижа: нет, тянет библейского пса на блевотины его... С первого же момента, когда она разрывает в клочки телеграммы из Парижа, видно: не храбрись, матушка! Много на себя берешь: не выдержишь, вернешься!
-- Глядите за мамою в оба, а то она все продаст!
Деньги у нее текут сквозь пальцы. Попросит сосед взаймы --бери, попросит нищий милостыни -- на золотой... А дома люди сидят не жравши! Свое отдаст -- чужое займет. И, если подвернется новый проситель, отдаст занятое чужое, чтобы занять опять и опять!
Женщина, увлекательная неудовлетворенною чувственностью, скрытою порочностью, зрелою готовностью к плотской любви, -- этот чеховский тип, проходящий все четыре главные его пьесы, особенно удается талантливой г-же Книппер; это -- ее конек, специальность. Раневская ее, на мой взгляд, даже более законченная и интересная фигура, чем прежние родственницы этой парижской дамы с темпераментом: Елена в "Дяде Ване", Маша в "Трех сестрах". Великолепно передает г-жа Книппер ту, если можно так выразиться, опытную мудрость чувственности, что ли, то сознательное, женское свое право на нее, каким дышат все немолодые женщины, много любившие и много любимые, принужденные возрастом или обстоятельствами отречься от долгого самочьего успеха, но полные тайной гордости за него. Ух! как она вспыхнула, эта тайная гордость победительной самки, когда Петя Трофимов посмел обругать парижского любовника Раневской негодяем и ничтожеством! Так и соскочила вся добродетель, сверху наштукатуренная, так и выскочила наружу в полном блеске своем сладострастная куртизанка, для которой мужчина прежде всего -- самец... И, чтобы оскорбить в ответ Петю Трофимова, женщина-самка не находит ничего злее, как укорить его, что уж он-то -- почти тридцатилетний девственник, платоник, мечтатель о трудовом посестрии с любимою девушкою -- совсем не самец.
-- В двадцать шесть лет у вас нет любовницы!.. Эх вы! Недотепа!
-- Что она говорит?! Что она говорит?! -- визжит, почти обезумев, бедный девственник -- "вечный студент" по долгому сидению в университете, "облезлый барин" -- по плеши, выработанной постоянными думами и плохими кормами.