Раневская и Гаевы, чтобы процветать, должны опираться на благоговейную, кроткую массу, в которой, как в Фирсе, еще не просыпалось чувство своего "я". Человек, заявляющий свое "я", уже сильнее их, -- будь то Яшка или Епиходов, не говоря о Лопахине, -- потому что у них-то самих даже и такого поверхностного "я" нету: их организм лишен элементов противодействия и самозащиты.
Самая сильная и энергичная между ними -- Варя -- и та пасует, нарываясь на епиходовские дерзости, и, чтобы оборвать их, у нее недостает нравственного авторитета, приходится ей драться в слепой ярости, как дикарке, и, следовательно, опускаться на уровень того же Епиходова. Это Варя -- состарившаяся и немножко прокисшая Соня из "Дяди Вани": с тою же практичностью на скромное маленькое дело и с тем же личным неудачничеством. Соня осталась без Астрова, Варя -- без Лопахина. Вечные экономки по убеждению, иногда жены, никогда любовницы! Тип этот всегда находил превосходных изобразигельниц в Художественном театре. Соню в совершенстве создала когда-то г-жа Лилина, Варю--так же художественно воплощает г-жа Андреева.
У Вари все же есть хотя какой-нибудь щиток на теле и зубы, чтобы огрызаться. Но Раневская и Гаев -- совсем мягкотелые. Мягкотелые, беззащитные... Чехов ввел все в тот же акт "Вишневого сада", не впервые звучит символически порванная цепь, очень сильный эпизод, когда в веселую компанию Гаевых вваливается из рощи полупьяный босяк. Он -- из "бывших людей", спившийся интеллигент, надо полагать: бормочет по-французски, поет Тореадора... Фигура дикая, страшная, жалкая, смешная, грязная и грозная. Попадись ему наедине Леонид Гаев, он раздел бы горемычного "недотепу" до нитки; встреться ему с глазу на глаз Аня Раневская, он изнасиловал бы ее без смысла и жалости, -- повторилась бы история андреевской "Бездны". Но -- сидит большое общество, и дикий человек просит лишь "кельк шоз пур буар" {"Что-нибудь для питья" (фр.).}. И так тяжко его присутствие мягкотелым и беззащитным, так он страшен и зловещ для них, что Раневская -- хотя дома люди на одном горохе сидят -- сует ему золотой: только уйди! Чудовище исчезает, -- кажется, не столь благодаря золотому, сколь по окрику дюжего Лопахина: "Проходи, пьяница, своею дорогою!.." Все вздохнули легко, но все перепуганы. И опять -- какой-то мистический перепуг, как при том грозном звуке... Словно -- порванная цепь простонала им об их конченном прошлом, а в лице босяка-интеллигента глянула им в глаза насмешливая угроза возможного будущего.
Что же? Разве Барон Горького и Леонид Гаев -- не родня между собою? Разве так трудно вообразить одного на месте другого? Вот -- поступил Леонид Гаев в банк. "Финансист!" -- сам хохочет он над собою и вместе заливаются веселым смехом самобичевания все родные... В банке какой-нибудь Лопахин 2-й, привычный распоряжаться общественными суммами как собственными, подсунул Божьему младенцу две-три поддельные бумажонки, а тот их в невинности душевной и по благородному доверию к человечеству подмахнул, конечно, не читая: где же читать? да ведь, пожалуй, еще и не поймешь ничего, если и прочитаешь! Засим -- ревизия, обнаружена растрата, и поехал Леонид Андреевич Гаев, сам не зная за что, населять места не столь отдаленные. А засим--дорога известная, по рецепту Барона: переодевался Барон из мундира во фрак, из фрака в арестантский халат, из халата в рубище и Настины башмаки, -- переоденется и Леонид Гаев... Разве вот что -- постарше он Барона, не успеет примениться к ночлежке и помрет.
Я еще в самом начале обзора говорил, что Гаевы -- народ с ослабленною деятельностью задерживающих центров. Каждый из них, как поляки говорят, ma zajaca w glowie {Заяц в голове (польск.). }, у каждого заяц в голове, и шнырит этот заяц, шнырит, шнырит в мозгах, и черт знает какие устраивает в оных кавардаки. И не Гаевы коварным предателем-зайцем своим владеют, а заяц ими. Один сам не замечает, как льет из себя водопадами юродивые спичи; другая сейчас плачет, через минуту беззаботно хохочет; все, хоть убей, не могут сосредоточиться на самой практически важной для них цели -- памяти о близком крушении, о торгах 22 августа; нежность легко переходит в ссору, отчаяние -- в фантастические надежды... Чувствуешь себя в детской, наполненной младенцами-гигантами, и коробит от их зрелища, и жаль их бесконечно!.. Самый жалкий, повторяю, Леонид Гаев -- в вдохновенном исполнении К.С. Станиславского. Он создал фигуру, юмор которой заставляет сердце сжиматься, как юмор "Шинели" Гоголевой. Бывают сценические явления незабвенные, сколько бы лет давности им ни исполнилось. Я уверен, что никогда не забуду Станиславского-Гаева, как он -- когда вишневый сад продан с торгов -- входит с двумя пакетиками.
-- Ну что? что? -- с тоскою бросается к нему Раневская. А он -- почти бессмысленно Фирсу:
-- Там анчоусы и керченские сельди.
Продан вишневый сад!.. Ужас над домом... Бессильно опустился на стул исстрадавшийся Леонид... В это время -- чок! в биллиардной стукнул шар, -- и Леонид инстинктивно обернулся посмотреть, и рука потянулась за кием...
-- Я пойду переодеться...
Переоденется и пойдет играть. Не утерпит -- пойдет!