Знаете ль, зрелищем смерти, печали
Душу ребенка грешно возмущать...
И высмеивал горькую песню, стараясь заглушить ее славословием собору Стефана в Вене и Колизею в Риме...
Убить в себе прошлое, чтобы жить для будущего, воскреснуть самому и создать рядом женскую "душу живу", выучиться "глядеть правде прямо в глаза", кипя "новою жизнью" и заражая ею все жизнеспособное вокруг себя: какого "дела" хотите вы еще от "вечного студента" в тот момент, когда он, сознав свою нравственную зрелость, готовится под руку с Аней переступить порог к общественной деятельности, счастье юной мечты и школы сменить счастьем зрелой работы на выношенный идеал?
-- Видали мы такие пары! Ничего из них не будет, сами не знают, куда идут, чего хотят... -- раздались скептические голоса сорокалетних и пятидесятилетних людей, "восьмидесятников", уже после первого представления "Вишневого сада".
-- И слабосильные... нервные...
-- Ив старых калошах...
-- Все так неопределенно... Полно, неопределенно ли?
-- Ведь так ясно: чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом.
Смотрите же теперь, в какую простую и твердую формулу слагается эта мнимая неопределенность, столь ясная для Трофимова и Ани: счастье настоящего -- в искуплении прошлого, искупление -- в страдании и труде, счастье вырастет из страдания и труда...