Этот монолог Ани, доброй, полной надежд на будущее, в момент, когда разорены Гаев и Раневская и Варя бросила Лопахину ключи, не Пети Трофимова ли школа? Не он ли выучил Аню понимать:
-- Вся Россия -- наш сад!
Не он ли растолковал Ане, что красивою внешнею романтикою старых "вишневых садов" не искупаются исторические скорби и несправедливости их наслаждения?
-- Подумайте, Аня, ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами. Неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов?.. О, это ужасно! Сад ваш страшен, и когда вечером или ночью проходишь по саду, то старая кора на деревьях отсвечивает тускло, и, кажется, вишневые деревья видят во сне то, что было сто-двести лет назад, и тяжелые видения томят их...
Это -- язык, которым четверть века назад учил состраданию и любви к трудящейся черной силе Некрасов маленького Ваню, восторгавшегося железной дорогою:
Прямо -- дороженька. Насыпи узкие...
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то -- всё косточки русские...
Сколько их, Ванечка, знаешь ли ты?
И, как теперь Варя трепещет, не отнял бы отрицатель "вишневого сада" младшую и прекраснейшую его вишенку Аню, так и тогда спутник Некрасова, генерал, убеждал поэта: