"Н.М. Ежов" -- это звучит гордо, и пусть себе звучит.
В течение моей литературной деятельности, которой идет уже третий десяток лет, мне случалось неоднократно впадать в ошибки, которые вызывали опровержения со стороны заинтересованных лиц. Если опровержения бывали основательны, я охотно признавал свою ошибку, как бы щекотлива ни была она, и приносил повинную. Но никто, никогда, ни по какому случаю не мог и не может мне бросить упрека в том, чтобы я впал в ошибку недобросовестно и по злому умыслу, то есть печатно солгал, как изволит выражаться г. Ежов.
Действительно, неизвестно -- зачем бы мне понадобилось оболгать г. Ежова. Я "Нового времени" вот уже четыре года не видал, с последней своей побывки в Петербурге в декабре 1905 года, а г. Ежова не читывал лет десять-двенадцать наверное. Так что, откровенно сказать, он для меня -- воспоминание в полном смысле слова летописное. В старину никаких неприятностей с г. Ежовым у меня никогда не было, напротив -- относился я к нему хорошо, и он ко мне всегда был любезен. Еще недавно мне пришлось отметить его имя и симпатию к нему А.П. Чехова в статьях "Роман Чехова" ("Киевская мысль") и "Скороспелая бестактность" ("Одесские новости"). Если бы мне не попались на глаза выдержки из отвратительной статьи г. Ежова (в целом виде я так-таки ее не читал), я не знал бы даже, существует ли он на свете, пишет ли и где пишет. Признаюсь: я с трудом поверил, что это -- тот Ежов. Не хотелось верить.
Воспоминания мои о 1896 годе совершенно определенны и ясны. Да это даже не воспоминания, а -- вчерашний день. Закрой глаза,-- и лица видишь, голоса слышишь. Из рассказа моего -- очень осторожного, потому что память подсказывает мне гораздо больше подробностей,-- о желании и старании Чехова устроить г. Ежова, не могу взять обратно ни единой черты. Это -- факт, хотя г. Ежов и звучит гордо.
Оплевавший клеветами больного,-- потому что иначе пришлось бы сказать: злого,-- воображения могилу покойного учителя и друга (употребляю это слово потому, что, сколько ни встречал я А.П. Чехова, он всегда говорил о г. Ежове с приязнью и доброжелательством истинной дружбы), г. Ежов доказал уже, что понятие литературной чести в нем слабо. Отрицая факт, его выдумки опровергающий, он лишь ставит точку на этом плачевном для него "i".
Засим -- предоставляю г. Ежова его совести и говорить о нем больше не намерен.
Два слова "Новой Руси", нашедшей нужным снабдить слова г. Ежова следующим примечанием: "Курьезная защита, как и странное обвинение. Вот и Чехову ставили в вину, что он недостаточно благодарен "Новому времени", которое его вывело в публику. Такие мотивы и мотивировки могли бы остаться за пределами литературы, где им и место".
Верно, а, может быть, и... неверно! Дело совсем не в том, кто кому за что благодарен и благодарен ли. Рассказ мой был вызван обвинениями Чехова в сухости и генеральском, недоброжелательном отношении к товарищам его литературной молодости. Полагаю, что лучшего и нагляднейшего опровержения этой небылицы, чем в старании А.П. Чехова доставить самому автору обвинений столь обеспеченную и громкую трибуну, какую представляло собою в 1896 году "Новое время", искать нечего. Тогда трибуны-то газетные были наперечет. Мы скоро забываем историю. Правду-то говоря, ведь только две газеты и были "настоящие", то есть и с влиянием, и с публикою: "Русские ведомости" в Москве, и "Новое время" в Петербурге. Остальным всем чего-нибудь из двух не хватало: либо влияния, либо публики. И не знаю, почему должна остаться за пределами литературы защита великого писателя, который давал друзьям своим хлеб, против злой клеветы, будто он давал им камень. Мне могут возразить на это:
-- Да что же за благодать была хотя бы для г. Ежова попасть в "Новое время"? Г-н Ежов в старину как будто числился в либеральном лагере. А.П. Чехов, значит, его не устроил, а скорее перевел на совсем неудобные рельсы.
Отвечу: