всего год -- СТ. Аксаков (1791--1859), смолоду боец против Карамзина в стане славяноруссов, на старости -- ученик и идолопоклонник Гоголя и один из гениальнейших творцов русского литературного языка, на котором Чехов опять-таки был последним мастером-виртуозом.
Жив был и справлял свой пятидесятилетний юбилей кн. П.А. Вяземский. Жив был П.А. Плетнев. Чаадаев умер четыре года назад. Живы были многие декабристы и участники наполеоновских войн.
Что касается пушкинского поколения, то есть литераторов, родившихся в конце последнего десятилетия XVIII и в первое десятилетие XIX века, до Отечественной войны, оно, как известно, было жестоко опустошено насильственными и преждевременными смертями. Сам А.С. Пушкин, кн. А.И. Одоевский, А.А. Бестужев-Марлинский, А.С. Грибоедов, Д.В. Веневитинов, А.И. Полежаев, Е.А. Баратынский, Н.В. Гоголь, Н.М. Языков, А.В. Кольцов, В.Г. Белинский -- никто из них не прошел за перелом пятого десятка. Самая долгая из этих жизней -- Баратынского (1800--1844): сорок четыре года, чеховский возраст. Самая короткая -- Веневитинова (1806--1827): двадцать два года. Но если бы не дуэли, не казни и ссылки, не кавказская война, не персидские кинжалы, не ранняя чахотка, то -- в нормальных условиях -- все названные могли бы видеть младенца Чехова далеко еще не дряхлыми старцами, даже самые старшие -- лет шестидесяти (Пушкин), шестидесяти пяти (Грибоедов). Из этого литературного поколения Чехов успел быть современником -- правда, на кончике, но все же современником: Ф.И. Тютчеву (1803--1873), В.Г. Бенедиктову (1807--1873), Н.В. Кукольнику (1809--1868), Н.Ф. Павлову (1805--1864), А.К Жуковскому-Бернету (1810--1864), В.И. Далю (1802--1872), А.Ф. Вельтману, П.В. Анненкову (1812--1887), Н.И. Пирогову (1810--1881) и др. Помпеи Батюшков (род. 1810), брат поэта, историк и издатель умер только в 1892 году,-- значит, был современником Чехова 32 года! Лицейский товарищ Пушкина, канцлер кн. A.M. Горчаков, двумя годами старший поэта, умер в 1883 году.
Поколение Герцена и Лермонтова, зачатое в волнениях Отечественной войны и парижского похода, было в полной силе. Это лучшая пора А.И. Герцена (1812--1870) и Н.П. Огарева (1813--1877). Бакунин (1814--1876) только что вырвался из ссылки. Шевченко (1814--1861) умирает годом позже, И.И. Панаев (1812--1862) двумя годами позже чеховского рождения. И.А. Гончаров (1812--1891) переживает получение Чеховым Пушкинской премии. Гр. В.А. Соллогуб (1814--1889), автор "Тарантаса", ровесник Лермонтова, Бакунина и Шевченка, принимавший участие в дуэли Пушкина и написавший пасквильный роман о Лермонтове, успел перед смертью прочитать и "Степь", и "Скучную историю".
Дальше -- в тургеневский период, к людям сороковых годов -- эти хронологические сопоставления не стоит продолжать: они очевидны сами собою. Достаточно указать, что в 1860 году императора Александра Второго, ровесника Тургеневу (1818), пресса заграничная звала еще молодым государем, а сам Тургенев весьма кокетничал не только с дамами, но и с друзьями своею преждевременною сединою и мнимою старостью. Ему было тогда 42 года; возраст -- сейчас хотя бы, например,-- Бальмонта (1867), которого, конечно, никто в русской публике не почитает еще не только пожилым, но даже окончательно завершенным, остановившимся писателем. Возраст Вересаева (1867), Мякотина, Пешехонова, Горнфельда, а такие, несомненно еще "молодые" писатели, как Чириков, Тан, Фофанов, Дорошевич,-- уже старше.
Любопытно, что люди сороковых годов, сверстники Тургенева, за весьма немногими исключениями, сошли в могилу как-то в общем быстрее предшествующих поколений, хотя между ними не свирепствовали ни насильственные смерти, уничтожавшие их отцов и старших братьев -- пушкинское и лермонтовское поколения,-- ни недуги скудной жизни и дурного питания, сократившие жизненные сроки их наследников, литераторов-разночинцев пятидесятых, шестидесятых, семидесятых годов, и почти не знали они (исключая группу петрашевцев) политических гонений, тюрем, ссылок, бича их литературных внуков. Поколение, казалось бы, было здоровое, сытое, выкормленное дворянским привольем и хлебами еще даже не дрогнувшего крепостного рабства,-- и жили они как будто подолгу,-- а в общем исчезли с лица земли поразительно скоро. Началось вымирание уже в семидесятых годах (Авдеев, Алексей Толстой, Некрасов). Знаменитый пушкинский праздник 1880 года словно устроил им роковой предсмертный смотр, а там и пошли валиться великие дубы: Достоевский, Писемский, Тургенев, Мельников-Печерский, Катков, Островский, Юрьев, Салтыков, Хвощинская были ликвидированы на протяжении одного десятилетия. Девяностые годы добили остальных: Григоровича, Плещеева, Майкова, Полонского, Фета, Лаврова. В двадцатый век перебрались лишь трое: Жемчужников, Стасюлевич и -- великий, как бы внеисторический особник русской литературы--Лев Николаевич Толстой. Да и то они скорее уже "пятидесятники". Современников Пушкина было не трудно найти пятьдесят и даже шестьдесят лет спустя после Пушкина. Современников Тургенева считаем по пальцам уже сейчас, хотя всего лишь 27 лет отделяет нас от его кончины, и лишь девяносто два года от рождения. Мы, чеховские ровесники, восьмидесятники, уже с ними в литературный наш период не жили, только писали им смолоду некрологи и эпитафии. Если порыться хотя бы в "Будильнике" восьмидесятых годов, немало там найдется литературно-погребальной чеховской прозы: словесные литии по отходившим из мира авторитетам "золотого века" -- людям сороковых годов.
В театре Чехов -- ровесник "Грозы": опять-таки поворотный пункт в драматическом искусстве к психологической эволюции, которая разрешилась выводами и подвела итоги свои в "Иванове", "Дяде Ване", "Чайке", "Трех сестрах", "Вишневом саде". Ровесник Чехову -- литературный фонд: первый русский опыт -- к сожалению, неудачный, ибо застуженный правительством на скромной точке профессиональной взаимопомощи -- сложить литературное сословие в самостоятельную правовую единицу, обособленность которого была продиктована насущною потребностью: падением обеспеченной дворянской литературы и демократическим торжеством писателя-разночинца, больного, как Добролюбов, нищего, как Решетников, Левитов, Николай Успенский. Чехов родился телом, когда эта литература рождалась духом. Ему -- величайшему из писателей-разночинцев, художнику обывательщины и мещанства -- суждено было извлечь из-под грубых, скорбных оболочек и показать внутреннее изящество ее надломленных в тесной жизни душ, просветлить ее грустною красотою, поведать миру ее предсмертную исповедь ("Иванов", "Дядя Ваня", "Чайка", "Три сестры"), и -- в общей отходной -- помирить ее общею же безнадежностью и с прошлым, которое она сломала (дворянское поколение "Вишневого сада"), и с будущим, которое шло ее сломать (молодежь "Вишневого сада"). Ровесница Чехову "Искра" (1859) B.C. Курочкина и Н.А. Степанова: могучая сатирическая жар-птица, из пепла которой со временем возникли те, гораздо более скромные, фениксы -- "Стрекоза", "Будильник", "Осколки" -- что дали первый приют юмористическому лепету Антоши Чехонте. Разве опять-таки не знаменательно это почти совпадение возобновления русской сатирической журналистики после чуть не столетней спячки с рождением на свет лучшего русского юмориста? Дух времени требует, чтобы явился талант, и родился талант, который нужен времени, а покуда он растет, дух времени готовит ему школу и арену.
IX. ЕЩЕ О ПИСЬМАХ АНТОНА ЧЕХОВА
В Москве началось издание "Чеховской библиотеки": вышел в свет первый том систематического свода переписки Антона Павловича под редакцией и с примечаниями Владимира Брендера и с маленькою вступительною статьею Ю. Айхенвальда.
Труд этот, конечно, не без недостатков. Главнейший из них -- спешность, выразившаяся даже в техническом исполнении красивого издания: много опечаток, и некоторые неприятны. Но, во всяком случае, это -- первое собрание и 168 писем А.П. Чехова, которое пробует осветить в хронологической системе всю его жизнь, и попытка В.А. Брендера заслуживает полного сочувствия. Хаос чеховской переписки, нагроможденной г. Бочкаревым и др., начинает раздвигаться. Несомненно, что, когда выйдут в свет все томы писем А.П. Чехова, издание придется переработать заново -- для общего хронологического порядка и текста ne varietur. Тем более приятно видеть, что подготовительный труд творится с добросовестностью и благоговением к своему предмету. 41 письмо печатается впервые. Восстановлено множество имен и пропусков в тексте. Даны любопытнейшие факсимиле юмористических рисунков Антона Павловича. Перепечатаны его первые статейки из "Стрекозы". Вообще, томик -- хоть куда, и для изучения Чехова отныне будет необходим. Плох портрет А.П. на обложке, но, так как "Чеховская библиотека" обещает дать специальный альбом чеховских портретов, то временно с этим пробелом помириться возможно.