Восемнадцатый век и -- Чехов! Казалось бы, вот антиподы, вот дистанция огромного размера! Но -- что же? Рождение Антона Павловича Чехова, ликвидатора литературы XIX века, отделено всего шестнадцатью годами от кончины баснописца И.А. Крылова (1844), которою завершилась литературная ликвидация века восемнадцатого! Крылов и Чехов -- почти соседи! Сопоставьте-ка это. Попробуйте счастья в западной параллели, вообразите смежными Лафонтена и Октава Мирбо, Аддисона или Попа и Бернарда Шоу. Больше того. Державин -- для нас -- имя чуть не пещерное. Однако поэт Тютчев, который родился в 1803 г., а умер в 1873 г., мог бы еще, если бы случай привел, тринадцатилетним мальчиком видеть и хорошо запомнить престарелого певца Фелицы (ум. 1816), а семидесятилетним стариком погладить по головке тринадцатилетнего же гимназиста Антошу Чехова. А Федор Глинка (1788--1880) даже успел бы уже прочитать в "Стрекозе" первые опыты Антоши Чехонте. У нас теперь все придумывают фантастические символы разных вечных двигателей и роковых повторностей в человечестве. Увы! действительность, как всегда, обгоняет литературные вымыслы. Что можно изобрести символичнее жизни, один конец которой сознательно упирается в Державина, а другой -- в Антона Чехова? Между тем Федор Глинка, литератор карамзинской эпохи, и Тютчев, почти пушкинский ровесник, далеко не единственные примеры столь странных живых мостов в литературной хронологии, хотя Глинка, разумеется, самый из них выразительный. Учиться грамоте в царствование Екатерины и читать Антошу Чехонте, родиться в последние дни творца "Недоросля" (ум. 1792) и умереть в юные дни творца "Вишневого сада" -- вот историческое чудо глубокого и прекрасного значения, выразительно и красиво говорящее человечеству об условности эпох, о бессилии делений времени, о непрерывности и единстве в живом прогрессе, о постоянной наслояемости в росте культуры, о преемстве истории с рук на руки, от поколения к поколению, о вечнозеленых ростках, поднимающихся из тука механически сменяемых могил. В самом деле, попробуйте вообразить себе такую лестницу:
юноша, которому сейчас 21 год, в пятнадцать лет сознательно застал Антона Чехова, умершего в 1904 году,
Антон Чехов пятнадцатилетним юношею застал -- ну, хоть историка Погодина (ум. 1875), что ли, весьма замечательного и центрального человека, из биографии которого историк Барсуков ухитрился сделать 24-томную превосходную летопись русского девятнадцатого века,
Погодин пятнадцатилетним юношею застает Державина (1816),
Державин пятнадцатилетним юношею застает Ломоносова (1765),
Ломоносов пятнадцатилетним юношею застает смерть Петра Великого (1725).
Итого, всего четыре жизни человеческих -- совсем не сверхъестественно долгих, а чеховская даже чрезмерно коротка,-- отделяет 1910 год от преобразования старой Руси,-- всего четыре пересказа из уст в уста должно было пройти ее живое предание. Поколению, вступающему сейчас в жизнь, допотопный Державин -- четвертая восходящая ступень -- оказывается культурным всего лишь прадедом, Ломоносов прапрадедом, а затем -- упираемся в петрову реформу, и некуда дальше идти. Кажется, так длинно, а на самом деле -- так коротко!
Не только пушкинская литература, но и предпушкинская не успела вымереть к рождению Чехова, или могилы ее были еще совсем свежи:
всего 8 лет, как умер в лице В. А. Жуковского (1852) старый русский романтизм. И в тот же самый год -- Гоголь, начало той литературной школы, которой Чехов был уже конец,
всего 5 лет -- создатель русского стиха, последний лирик XVIII и первый XIXвека, вдохновенный Батюшков (1855),