Г-н Ежов напрасно выдвигает на сцену г. редактора "Исторического вестника". К последнему общество не может предъявить больших претензий: он в своем праве. Статья г. Ежова как исторический материал не противоречит программе журнала, написана складно, с Чеховым редактор близок не был, а г. Ежов близок был, питать недоверие к г. Ежову не было никакого основания,-- редактор мог принять статью bona fide. Больше того: если бы даже редактор "Исторического вестника" лично разделял дурные взгляды г. Ежова на Чехова и пустил ежовскую статью умышленно и по убеждению, то и в таком случае оставалось бы лишь изумляться, что опытный старый литератор ставит себя в неловкое и рискованное положение. Но, в конце-то концов,-- его вкус, его вера, его направление,-- находит он почему-то нужным положить на журнал свой дегтярное клеймо,-- ему и смывать, его дело редакторское. Словом, между именем редактора "Исторического вестника" и именем Чехова стоит смягчающее обстоятельство "чужести". Но А.С. Суворин, нежнейше влюбленный в Чехова до конца дней его, не мо ж ет верить, что Чехов был дрянцо-человек, потому что А.С. Суворин лучше и дольше, чем кто-либо другой в литературе, знает, что Чехов был человек светлый и прекрасный. И, зная это, А.С. Суворин не может желать, чтобы в народе шли лжи о Чехове, а, следовательно, не может и быть их издателем. И видеть его издательскую подпись под книжкою "Исторического вестника", запятнанною неправыми нападками на Чехова, для меня, по-прежнему, остается самою невероятною, больною и тяжелою подробностью во всем "инциденте". Настолько волнующею, что весь инцидент не стоил бы ломаного гроша, и давно можно было бы о нем позабыть. Оттого что г. Ежов вымерил Чехова своим аршином, Антон Павлович не стал ни больше, ни меньше, ни лучше, ни хуже, ни ярче, ни серее. Брюзжит что-то г. Ежов, ну и пусть его себе брюзжит. Но когда г. Ежов пускает в ход аршин свой под Суворинскою фирмою, тут уже есть чем озадачиться. Отношения между покойным Чеховым и А.С. Сувориным -- это не обывательское знакомство и даже не простая дружба двух писателей: это уже в некотором роде "история русской литературы"... Суворин -- важная страница в жизни Чехова. Чехов -- светлая страница в биографии Суворина. В светлые воды не надо валить мусору. Даже ошибкой. И -- угрюмое это дело: на полях светлой страницы обрести нехорошие слова, начертанные без понимания случайною, чужою рукою.
Cavi di Lavagna
1909. XII. 13
VIII. 17 ЯНВАРЯ 1860 ГОДА
Пятьдесят лет тому назад, 17 января 1860 года, родился Антон Павлович Чехов. Вдумайтесь в эту дату: как далеко-давно, как допотопно-старо звучит ее прошедшее время в изъявительном наклонении! Хотите помолодить ее? Возьмите ту же самую дату в условном обороте:
-- Если бы Антон Павлович Чехов не был отнят у России раннею смертью шесть лет тому назад, ему сегодня исполнилось бы всего лишь пятьдесят лет.
Пятьдесят лет -- огромная даль в истории литературы, но весьма куцый срок для жизни человеческой. Даже у нас, на Руси, где люди рано стареют и история общества делается юношами или почти юношами, литератор дерзает думать, что к 50 годам он прошел приблизительно только две трети пути, ему сужденного. Кто назовет старым писателем -- писателем прошлого -- 57-летнего Короленко? Во Франции, Англии, Италии пятьдесят лет для деятеля -- политического, литературного, общественного -- едва конец молодости и первая зрелость.
Собственно говоря, как обманчиво суровое старообразие русской литературы, и, в сущности, как она, страдалица, изможденная в разнообразии тюрем и мук своих, еще молода и нова!
Возьмем в пример эту дату -- 17 января 1860 года. Она очень важна и, до известной степени, центральна в новейшей истории русской литературы, ибо она возвещает появление на свет великого писателя, на долю которого выпала огромная и грустная задача -- поставить художественную концовку к эволюции дворянско-буржуазной культуры и литературно ликвидировать русский XIX век.
Год рождения Чехова -- расцвет русского романа. "Рудину" исполнилось тогда всего четыре года, "Асе", "Тысяче душ" и "Обломову" -- по два, "Накануне" и знаменитый некогда "Подводный камень" Авдеева -- ровесники Антону Павловичу, дети 60-го года, "Отцы и дети" с типом Базарова, родоначальника художественно-материалистического анализа, который впоследствии Чехов доведет до глубин неописуемых, до подробностей атомистических, уже пишутся. Гончаров медленно выдумывает "Обрыв". Писемский уже кончается. Достоевский весь еще впереди, равно как и Лев Толстой. Русскому роману предстоит быть властителем дум русских еще 20 лет -- аккурат до времени, когда А.П. Чехов, студентом, начнет пробовать свои силы в писательстве. Но мы знаем: его литературные дебюты застали русскую жизнь в состоянии уже такой сложной и пестрой дифференциации, что даже его глубокий "атомистический" гений не успел охватить синтеза этой распыленной громады. Антон Павлович умер, не написав романа, о котором всю свою жизнь мечтал он сам и которого страстно просило и ждало от него общество. Между тем, когда раздался первый младенческий крик Антона Чехова, еще не вовсе вымерли или только очень недавно умерли первые русские литераторы, дерзнувшие и сумевшие быть романистами на европейский лад. Всего за восемь лет до рождения Чехова умер Загоскин (1852), за год -- Фаддей Булгарин, автор "Выжигиных", за два -- Сеньковский, за четыре -- Бегичев. Еще живы были Лажечников, Нестор Кукольник, хотя первого из них уже Аполлон Григорьев называл "допотопным"!