А вот покойный Антон Павлович Чехов их видел. Я живо помню его юмористическую обработку сказки о Синей Бороде, написанную по просьбе издателя "Будильника", В.Д. Левинского. Была она объемом около У4 печатного листа,-- ну, может быть, дотянула бы до половины,-- но на этом коротеньком пространстве уловила семь живых и метко схваченных женских типов. Было и впятеро короче, и веселее, и глубже, и просто умнее, взрослее, что ли, чем у Анатоля Франса.

В марксовском собрании сочинений Чехова этой вещицы нет. После напрасных поисков по томам я, заинтересованный этою пропажею, вообще переисследовал содержание первых выпусков и убедился, что огромные залежи материала, разбросанного молодым Чеховым по юмористическим журналам восьмидесятых годов, еще едва тронуты. По первому же приступу, притом только по голой памяти, без материала перед глазами, я припомнил 15 чеховских рассказов и набросков в период 1882--1886 годов, которых нет в марксовском собрании. Я не запоминаю названий, но сюжеты, отдельные фигуры, удачные фразы и словечки крепко держатся в моей памяти. Так, например, нет -- направленного против классической системы образования -- превосходного рассказа о том, как А.П. Чехов будто бы обучал котенка ловить мышей и довел несчастного до того, что тот -- уже взрослым котом -- удирал, завидев мышь, как от черта. Нет рассказа, в котором, пожалуй, уже слышались ноты будущей "Дуэли": разговор на бульваре между двумя молодыми людьми -- один уравновешенный работник, трудолюбивая пчела, а другой -- хвастун, неврастеник, дармоед, прототип Лаевского. Об анонимном материале, заключенном по преимуществу в "Будильнике" указанных годов, я уже не говорю. Вот вместо того чтобы пасквили на Чехова писать, г. Ежов лучше этими раскопками занялся бы. А ему это труд доступный, потому что, начиная с 1884 (а, может быть, и раньше?) года, г. Ежов и А.С. Лазарев-Грузинский -- ближайшие подражатели Антоши Чехонте -- стояли к "Будильнику" очень близко. Что касается 1882 и 1883 годов, тут, пожалуй, теперь, за множеством смертей и прочих выбытий из литературы, только я мог бы дать некоторые указания и по тесной прикосновенности моей к тогдашнему "Будильнику", и по близкой дружбе с покойным А.Д. Курепиным, его аккуратнейшим и симпатичнейшим редактором. Вот кто -- Александр Дмитриевич Курепин -- по настоящему-то первый "открыл" Чехова и втянул его в постоянную работу. Правда, открыл его для "Будильника", но -- лиха беда начать, и -- "от копеечной свечки Москва сгорела".

Раскопки чеховские производить надо с оглядкою и с комментариями. А то недавно где-то перепечатаны были некоторые из забвенных чеховских рассказов, и в критике были высказываемы патетические сожаления, что Чехову -- лишь бы пробить себе дорогу -- приходилось писать даже "повести из венгерской жизни". Между тем,-- если только дело идет о большой повести,-- она имела своим происхождением шуточное пари между А.Д. Курепиным и Чеховым, что последний напишет повесть из венгерской жизни, которую все примут за переводную из Мавра Иокая. Когда исследователь разбирает Чехова, то почти при каждом возникающем сомнении он имеет право прежде всего заподозрить: не было ли тут какой-либо резвой шутки или веселой мистификации? Иначе ведь и "Сладострастного мертвеца" можно всерьез принять. Или повесть о демонической девице, которую перелюбили все решительно мужчины, действующие в этом произведении, и только с кучером вышла у нее неприятность: не то он ее кнутом, не то она его хлыстом,-- а потом у нее за ее преступления сделалась мертвая голова, так-таки вот совсем, как у покойницы, и, наконец, она, в качестве наказанного порока и к торжеству добродетели, погибла, увязнув в грязной глине знаменитой Кукуевской катастрофы.

Cavi d i Lavagna

1909. IX. 25

3

Переслали мне новое сочинение г. Ежова "Моя статья о Чехове", в которой автор чинит расправу с недовольными его первым сочинением. Ругается добрый человек, дай Бог ему здоровья, без передышки. Пишет г. Ежов против г.г. Измайлова, Сакулина, Григория Петрова и меня. На г. Измайлова у г. Ежова еще достало хладнокровия и сравнительно приличного тона. Г-н Сакулин, по мнению г. Ежова, вступился против него за облитое грязью имя Чехова только потому, что г. Ежов когда-то напечатал какую-то неодобрительную рецензию о какой-то "Галерее русских писателей", изданной (лет этак десять назад?) г. Скирмунтом под редакцией г.г. Шу-лятикова, Игнатова и Сакулина. "И затаилась жажда мще-нья в душе озлобленной его". Страшные люди эти русские приват-доценты! Всего в одной трети был оскорблен г. Сакулин, и то -- как долго помнит и жестоко мстит! Что же было бы, если бы на его долю выпало целое оскорбление? Главная ненависть г. Ежова -- Григорий Петров. Ему и достается максимум ругани, восходящей до сравнений, которых в русской журналистике "старожилы не запомнят", а потому к повторению неудобных.

Со мною г. Ежов сражается двояко: то сажей смажет, то в утешение конфетку даст. Конфеты свои г. Ежов может оставить при себе: не ем. Что же касается мазков сажею, то будь я даже вдесятеро хуже, чем ругает меня г. Ежов, это ни на волос не двигает нас к доказательству, что г. Ежов, взводя на Чехова позорящие поклепы, имел на то фактические данные, а, следовательно, и нравственное право. Г-н Ежов оскорбляется, что я назвал его статью "пасквилем", и предлагал мне взять это слово обратно. С удовольствием взял бы, если бы г. Ежов доказал мне фактами, что Чехов был, действительно, такой дурной товарищ и бесцеремонно сухой человек, каким написал его г. Ежов. Но, к сожалению, г. Ежов только ругает нас, с ним несогласных, а к доказательствам, повторяю, не делает ни шага. При такой системе защиты даже предлагаемый г. Ежовым компромисс -- считать его статью "ошибкою, вздором, только не пасквилем" -- не подходит. И, несмотря даже на угрозу г. Ежова считать меня, в случае упорства моего, "человеком недалеким", я уж лучше как-нибудь перенесу это горе, но до тех пор, пока не встречу логических причин к отказу, предпочту остаться при своем мнении.

Г-н Ежов все старается доказать, что ему не за что быть благодарным Чехову в его нововременском устройстве. Я придаю этому пункту так мало значения, что охотно уступил бы его г. Ежову, если бы для памяти моей он не был фактом твердой определенности. Так как я уже писал о том по поводу заметки в "Новой Руси", то избегу повторяться. Факт приведен мною не для характеристики г. Ежова: благодарен или не благодарен г. Ежов Чехову ли, другому ли кому, до того ни мне, ни публике решительно нет никакого дела. Но для характеристики Чехова заботливое отношение к товарищу, в способности которого он верил,-- типическая иллюстрация как раз той области сердца, на которую г. Ежов позволил себе грубые и неправые нападки. Вот и все. Г-н Ежов почитает факт чеховской рекомендации почему-то оскорбительным для себя и желает быть обязанным всецело А.А. Суворину (сыну). Относительно последнего я не имею никаких оснований не верить г. Ежову, но что же из того следует? Только, что г. Ежов, значит, был именинник и на Антона, и на Онуфрия. Не могу не прибавить, однако, что "Новая Русь", нынешний орган А.А. Суворина, назвала уже письмо г. Ежова, напечатанное в "Новом времени", "курьезным способом защиты". Должен сказать и то, что -- зная А.А. Суворина семнадцать лет, работав с ним вместе по массе газетных вопросов, обменявшись многими дюжинами писем, пережив десятки согласий и споров, ладов и неладов, совсем разойдясь, наконец, года три тому назад,-- я тем не менее решительно отказываюсь узнать его в том редакционном самодуре, странный портрет которого, с комплиментами, написал г. Ежов.

Г-н Ежов усматривает промах и даже "донос" (excusez du peu! {Ни больше, ни меньше! (фр.).}) в моем удивлении, "каким образом в журнале, где стоит подпись издателя Суворина, может появиться статья против Чехова", и напоминает мне, что "в журнале где напечатана статья, существует редактор, имеющий право выбора статей. Этот редактор не ограничен г. Сувориным узкими рамками, где было бы указано -- это печатать, а вот этого не печатать. Говоря так, г. Амфитеатров оскорбляет редактора" и т.д. Именно совершенное нежелание оскорбить редактора "Исторического вестника" удерживает меня от заслуженного резкого и вместе с тем легкого ответа на эти строки -- по меньшей мере странные. Скажу мягко. Мне известно, что редактор "Исторического вестника", издаваемого А.С. Сувориным, подписывает журнал свой не с тою безразличною безмятежностью, как подписывали покойные М.П. Федоров, Ф.И. Булгаков и не знаю, кто теперь подписывает "Новое время", тоже "издаваемое" А.С. Сувориным. То были и суть соломенные Sitzredaktor'ы {Подставной редактор (нем.).} по вольному найму, а редактор "Исторического вестника" руководит журналом фактически. Но знаю и то, что известный литератор в издателях -- не случайно тряхнувший мошною малограмотный купец, который чуть ли не последний узнает, что в его органе напечатано. Издательская ответственность А.С. Суворина за журнал далеко не только материальная, да и не могла бы быть только материальною, даже если бы сам Суворин того хотел: громкое имя обязывает. Знаю также, что А.С. Суворин -- не ребенок, чтобы ставить свой литературный бланк, "шутя, как дитя, в беспечности своей", на любом моральном обязательстве, которое ему предложит свой человек, хотя бы и надежный. Еще полагаю, что, как бы ни была широка диктатура редактора "Исторического вестника", о которой говорит г. Ежов, журнал этот все же не по секрету от издателя своего выходит, и чтение его А.С. Суворину не воспрещено. И по всем этим соображениям о роли А.С. Суворина в появлении статьи г. Ежова на страницах "Исторического вестника" я продолжаю недоумевать.