Но -- вино хоть бы чуточку опьянило его: словно онъ проглотилъ стаканъ воды. Тогда онъ налилъ чашу снова... выпилъ третью, четвертую... опьяненie не приходило. Пятую... седьмую... девятую... только бы кончить скорѣе, только бы избавиться отъ этой медлительной пытки, отъ глумливаго позора этой безобразной, унизительной казни. Но все напрасно: голова не кружится, ноги стоятъ твердо, мысли ясны, рѣчь не мѣшается, -- только сердце щемитъ невыносимо, горитъ въ груди, да губы высохли въ угольки, и языкъ, какъ суконная тряпка, болтается въ воспаленномъ рту...
-- Плаху! топоръ! -- прохрипѣлъ онъ, наконецъ, -- графъ, сжальтесь! прикажите рубить мнѣ голову.
Вмѣсто отвѣта, неумолимый Балдуинъ показалъ племяннику на новую чашу, которую, съ молчаливымъ поклономъ, подносилъ осужденному гофмаршалъ.
Издѣвательство продолжалось до разсвѣта. Бочка опустѣла на четверть, Балдуинъ усталъ слѣдить за пыткою, соскучился, зѣвалъ, кряхтѣлъ и охалъ, а мученикъ все былъ трезвъ, молча пилъ и смотрѣлъ на дядю страшнымъ взоромъ сознательнаго ужаса смерти...
Наконецъ, Балдуина совсѣмъ сморило сномъ. Онъ сжалился -- махнулъ рукою. Палачъ схватилъ Роберта, перевернулъ вверхъ ногами и всунулъ въ бочку.
А графъ Балдуинъ легъ въ постель и опочилъ сномъ праведника.
Но, такъ какъ и онъ въ теченіе ночи пилъ вина больше, чѣмъ привыкъ и чѣмъ слѣдовало, -- то во снѣ ужасно храпѣлъ.