Совсем другое, несравненно более отрадное, впечатление вызывает "Жар-птица" в тех своих, к сожалению, немногих стихотворениях, где народная тема далась г. Бальмонту не подробным конспектом, а коротким анекдотом, которым он овладевает совершенно самостоятельно и, увлеченный скрытыми в сюжете драматическими перспективами, дает полную волю своему богатому и звучному таланту, без претензий на народность и стихийное глубокомыслие. То есть попросту пишет балладу или поэму, идет по пути Пушкина, Мея, Алексея Толстого. Правда, равносильной "Бесам" или "Утопленнику" пьесы Бальмонту вызвать из народной фантастики не удалось, но он, как талант первоклассный, очень часто идет впереди не только всегда театрального Алексея Толстого, но и гораздо более искреннего и чуткого бытовика Мея. В "Злых чарах" есть у Бальмонта полное мистического трепета стихотворение "Тетенька из деревни", именно будто Меем написанное, автором "Хозяина" и "Русалок". Но Меем, окрепшим в даровании, высветлившим блеск стиха, обретшим красивую тайну стихийного пандемонизма, которой бытовое миросозерцание не давало свободы по реалистическому своему характеру. Предельная линия бытовой фантастики, какую мог указать и предчувствовать полет Мея, -- "Снегурочка" Островского. Превосходно и глубоко рассказано Бальмонтом "Наваждение" -- владимирское предание о том, как супружеская любовь победила материнское проклятие и вызволила молодца из кабалы у водяных чертей. Очень хороша вся эпическая часть в "Тайне сына и матери" (легенда о кровосмесителе), к сожалению, испорченной прицепленными к ней моральными послесловиями. Еще сильнее в "Злых чарах" Бальмонта увлекательная "Заклинательница грез" и поэма-монолог "Подменыш" -- несомненно одно из лучших стихотворений русской мистики. Таковы там же "Притча о великане", "Лихо одноглазое" -- отголоски тех остроумных и глубоких намеков, которые Бальмонт в своих заграничных "Песнях мстителя" умел так ловко извлечь из мифологических аллегорий и метафор и применить, как урок, к современной политической действительности. Словом, Бальмонт великолепен всюду, где он--чистый Бальмонт: "поэт милостию Божией", страстный, чуткий, вещий, во всеоружии своей капризной, не знающей удержа фантазии, своего наивного, не признающего пут и традиций стиха. Там, где Бальмонту есть возможность говорить только свои сердечные слова, он восхитительно-прекрасен. Там, где все нужные слова -- и без него -- давно уже сказаны, он утомительно-скучен, как певец старых погудок на новый лад, ломящийся в открытые двери, пытающийся умудрить простое и ясное.

Бальмонту в редкой степени свойственно чутье к природе, какое-то особое вещее проникновение в ее потайные, заветные глубины. Поэтому его описания полны мистической образности, совершенно исключительной в летописях русской художественной поэзии. Пантеистические настроения Тютчева и Фета остаются здесь, может быть, и вровень, но особо, в стороне. А стихийные прообразы быта у талантливого Мея либо былинные декорации Алексея Толстого значительно отстают и скромно плетутся сзади бальмонтовых картин, как младшие богатыри в хвосте за конем старшего богатыря, названного брата. Когда Бальмонт говорит о природе, его слово обращается в краску, более могущественную, чем материальные краски живописного пейзажа. Глаза не в силах восприять ту изобразительность, которою обогащает он ухо. Бальмонт обращает слух в зрение. У него нет соперников в передаче незримых сил и звуков в природе. Для него --

Радуга -- звук,

Воплотившийся в пламенный цвет.

Уже не раз обращался поэт к слуховой теме "ветер" и создавал шедевры. В "Жар-птице" Бальмонт еще раз использовал любимую тему в виртуозной пьесе "Стрибоговы внуки", изображающей степную грозу, соперничество грома и ветра. За исключением одного неудачного, смешного стиха о Перуне, который "не сдержавши, выпустил гневности", это длинное стихотворение -- совершенство звуковой и ритмической изобразительности. Раздраженные насмешками ветров, громы в рокотах и грохотах показали свою силу -- охватили пожаром сухую степь...

Но стрибоговы внуки, Выманив тайну, вметнув ее в пыль, Рдяный качая горящий ковыль, С свистом, с шипеньем, змеиным, хохочущим, Струйно рокочущим, Дальше уносятся, дальше уносятся, следом клубится лишь пыль.

"Лен", "Капля крови", "Морское чудо", "Домовой", "Лес", "Водная панна", "Мария Моревна" -- целое ожерелье драгоценных камней, цветною яркою игрою своею свидетельствующих о глубоком единении Бальмонта со стихийностями, которых зеркалом хочет быть стих его.

К.Д. Бальмонт -- самая крупная и единственно настоящая, оригинальная и непоколебимая сила современной русской поэзии. Помимо природных даров красоты, я не могу не ценить его творчества с точки зрения жреческих трудов, которыми сжигает он всю жизнь свою как жертву пред искусством. Это -- вдохновенный труженик: большая редкость в художестве. Он соединил в себе вдохновенное избранничество Моцарта со всем хорошим, что можно заимствовать от Сальери. Талант и образование, вдохновение и усидчивость слились в Бальмонте самым завидным и необыкновенным сочетанием. Плодовитость союза их красива, почтенна и полезна. Кроме того, "Песнями мстителя" и многими другими стихотворениями Бальмонт доказал свою гражданскую отзывчивость, способность и благородную готовность быть Тиртеем в "стане погибающих за великое дело любви". Все эти данные внушают к литературной личности поэта глубокие симпатии. И, именно в силу симпатий, радостно приветствующих каждый новый шаг Бальмонта вперед, ужасно неприятно, когда талант его бесплодно и бесцельно топчется на одном и том же месте, между дряхлых развалин, обманывая себя фальшивыми и ненужными задачами. Талант поэта -- собственность человечества, не надо умалять эту собственность, данную поэту лишь в пожизненное владение. Бальмонт должен был Бальмонтом. Совсем незачем ему скрывать свое лицо в старые, изношенные хари и маски и одеваться в чужое платье à la paysan {По-крестьянски (фр.). }. Тем более что и сам Бальмонт знает, что из маскарада этого не выйдет ничего путного. Он -- человек, что называется, натурный и ряженым быть не умеет и не может.

Полно, тень прочтенной книги!

Отойди-ка к стороне! --