Но представьте себе, что вот пришли вы в мастерскую к В. А. Беклемишеву, Аронсону, Гинцбургу, Бернштаму.
-- Что работаете?
И Беклемишев, Аронсон, Гинцбург, Бернштам отвечают:
-- Вырубаю каменную бабу.
-- Зачем?
-- Для постановки на кургане в Херсонской губернии. Дико?
Вот то же самое общее и заключительное впечатление остается и по прочтении "Жар-птицы". Сидит в мастерской своей талантливейший скульптор во всеоружии веками развитой техники, передовой человек в своем искусстве и рубит зачем-то из драгоценнейшего мрамора одну за другою каменную бабу. И мало, что новых баб делает, но еще и старых, подержанных принимает в починку, кладет заплаты и штопает трещины, выветренные веками. И все это -- даже не по археологическому интересу, напротив, с некоторым пренебрежением к археологической правде. Бальмонт в "Жар-птице" работает совсем не так, как, например, Рерих, которому дорого именно строгое и стильное археологическое воссоздание быта человеков, современных мамонтам и пещерным медведям. Бальмонт влюбился в самую идею каменной бабы, нашел ее почему-то необходимой для XX века и тянет ее как современницу в новую жизнь разговаривать вровнях с новыми людьми, по-новому одетую и с новыми мыслями в стародавней голове, с новыми словами в ветхих устах. Ну, и получается из этого смешения времен чудище обло и озорно -- столь противоестественного образа и подобия, что, как Лесков говаривал, "уж и не разберешь, на каком оно иждивении".
"Жар-птица" открывается отделом "Ворожба", содержащим стихотворные переложения колдовских заговоров, выработанных суеверием великорусского крестьянства. Позвольте, хоть оно и не очень весело, привести один из этих заговоров в сахаровском оригинале, по которому К.Д.Бальмонт сочиняет свои стихотворные реставрации, и затем для сравнения ту поэмку или балладу, что вышла из заговора у К.Д. Бальмонта. Одного примера будет совершенно достаточно, так как все остальные заговоры использованы К.Д. Бальмонтом совершенно в той же манере.
ЗАГОВОР ОХОТНИКА НА ПОСТАНОВНЫХ КЛЕТЯХ ДЛЯ ЗАЙЦЕВ
Встаю я, раб такой-то, засветло, умываюсь ни бело, ни черно, утираюсь ни сухо, ни мокро. Иду я из дверей в двери, из ворот в вороты, в чисто поле, к лесу дремучему, а из леса дремучего бегут ко мне навстречу двадцать сатанаилов, двадцать дьявоилов, двадцать леших, двадцать полканов -- все пешие, все конные, все черные, все белые, все высокие, все низкие, все страшные, все робкие: стали предо мною те сатанаилы, те дьявоилы, те лешие, те полканы, -- стали на мою услугу и подмогу. Подите вы, сатанаилы, дьявоилы, лешие и полканы -- в такой-то остров, пригоните русаков и беляков на мои клети поставные: сумеречные, вечерние, ночные, утренние и полуденные. Пригоните, остановите и в моих клетях примкните.