2. Между павликианством, как отрицанием церкви, и армянскою церковью как таковою нет решительно ничего общего. Если средневековые полемисты, как Петр Сицилийский, называют павликианство армянской ересью, то лишь в смысле географическом, так как в результате гонений, на них воздвигнутых, павликиане должны были удалиться в Армению, где встретили гостеприимство и веротерпимость, основали город Тефрику, и опуца поплыло их учение обратно на Балканский полуостров (бабуны, богумилы), а вместе с поворотниками крестовых походов -- и в Западную Европу. В том значении, как павликианство называется армянскою верою, духоборчество можно, пожалуй, назвать теперь верою канадскою.
3. Среднеековые полемисты, с Петром Сицилийским во главе, в стараниях восстановить против павликиан светскую власть, усердствовали связать павликианство с манихейством, так как последнее было объявлено учением противообщественным не только первыми христианскими императорами, но еще Диоклетианом [Диоклетиан Гай Валерий (245--316) -- римский император с 284 по 305 г. Организатор всеобщего преследования христиан. После того как отрекся от престола, сам осудил свою религиозную политику.]. Анализом писаний Петра Сицилийского эта духовно-политическая легенда давно разрушена -- между прочим, и в русской науке: проф. Чельцовым и братьями Терновскими [Братья Терновские -- историки церкви Филипп Алексеевич (1838--1884) и Сергей Алексеевич.]. Манихейская примесь, если и была, то в позднейших разветвлениях павликианства, то есть в обратном переливе его из Азии, например, в богумильстве, которое Голубинский [Голубинский Евгений Евстигнеевич (наст. фам. Песков; 1834--1912) -- историк церкви, профессор Московской духовной академии, академик Петербургской АН. Основной труд -- "История русской церкви" (т. 1, 1880; т. 2, 1911).] характеризует именно, как "армянское павликианство".
4. Монофизитизм заключается совсем не в отрицании в Христе Божественного начала, как полагает епископ Гермоген и покорно, без возражения, приемлет г. Розанов. А уж в особенности -- монофизитизм церкви армянской! Существеннейшее различие между армянскою церковью и православною и латинскою состоит в том, что она отвергает Халкидонский Собор, якобы тайно принявший несториеву ересь и, в согласии с нею, слишком очеловечивший Христа. Так что Гермоген и г. Розанов говорят совершенно обратное тому, что есть на самом деле. Монофизитизм армянской церкви заключается не в отрицании Божественности Христа, а, напротив -- в признании этой Божественности в слишком господствующих размерах. Евтихианство, из которого вышло армянское вероисповедание, полярно противоположно несторианству, которое, однако, тоже никогда не отрицало Божественности Христа, а только "утверждало, что Христос был более человек, чем Бог, и прежде стал человеком, чем сделался (вероятно в крещении) Богом". Вот эта несторианская метаморфоза человека в Бога через крещение, действительно, напоминает гностиков, которых с такою неопределенностью помянул Гермоген. "Монофизиты же, исходя из идеи о несовместимости человечества с Божеством, утверждали, что человечество по необходимости должно исчезнуть в Божестве, как исчезает капля в безмерном океане, так что после соединения двух естеств во Христе осталось только одно естество -- Божеское" (Терновский). От учения греческой и латинской церкви о двух "нераздельных и неслиянных", равнодействующих и равноволевых естествах в едином лице Богочеловека армянское учение отделено зыбкою теоретическою чертою. Даже суровая практика, с ее "non possumus" {"Не можем" (лат.); формула папского отказа на требования светской власти.}, считает армянскую церковь наиболее близкою и возможною к примирению. На практике же армянская церковь переступила и эту раздельную черту. "Так, в чине хиротонии [Хиротония -- рукоположение в священнический сан.] армянских епископов на вопрос патриарха: "Приемлешь ли ты святый Никейский Собор и прочие все последующие и православно-составленные Соборы, сиречь седмь св. Соборов, которые изложением кафолической веры всех еретиков осудили? -- хиротонисуемый отвечает: "Приемлю и учение их лобзаю". Если так, то, значит, формальное исповедание армянской церкви не совпадает с действительным, и последнее несознательно приближается к православному" (Лопухин [Лопухин Александр Павлович (1852--1904) -- богослов. С 1892 г.-- редактор журналов "Церковный вестник" (СПб., 1875--1917) и "Христианское чтение". Инициатор издания "Православной богословской энциклопедии, или Богословского энциклопедического словаря".]).
Под шум частью лицемерных, частью суеверных ахов, охов и стонов, вызванных приключением Гермогена, трагикомическая богословная беседа его с г. Розановым особенно выразительна. Грубый полицейский налет, скомкавший архиерейское право Гермогена, никому не симпатичен. Человеку зажали рот, когда он имел и моральное основание, и законное право говорить. Но, осуждая нарушение права, в то же время невольно изумляешься: хорошим же знанием вооружено было это нарушенное право! Что г. Розанов споткнулся на ересях и наивно уверовал в нехристианство армян, это еще куда ни шло: он -- хоть и "специалист по религиозным вопросам", но писатель светский, и тот же самый Гермоген чуть ли не включил его в недавний список предполагаемых литераторов-анафем. Но,-- если г. Розанов ничего не напутал (бывает с ним!) в передаче своего разговора с Гермогеном,-- то последнего он, желая восхвалить, весьма хватил камнем в лоб. Защищая Гермогена от подозрений в намерении подвигнуть церковь на борьбу с государством, г. Розанов говорит: "Духовные, по специальности своего образования... понятия о государстве не имеют". Это замечание вполне оправдано Гермогеном, который, оказывается, не знает, как верует и молится 1 1/2-миллионный, родственного вероисповедания, народ в составе того государства, в котором этот самый Гермоген посажен судить и рядить высшие вопросы духовного строя. Только,-- с позволения Розанова сказать,-- обстоятельство это свидетельствует совсем не "специальность образования", а, наоборот, "специальную необразованность" его клиента. И как ни трогательно повествует г. Розанов о "рукописности" и "догутенберговском чекане ["Догутенберговский чекан" -- имеется в виду один из способов воспроизведения текста до книгопечатного станка, созданного в середине XV в. немецким изобретателем Иоганном Гутенбергом (между 1394--1399 или 1406--1468).]" Гермогена, рекомендуя его "непечатным человеком", тем не менее, не думаю, чтобы сии качества искупали в епископе безграмотность по прямому предмету его компетенции. Г. Розанов не может себе представить Гермогена "борющимся с государством": "Тут дай Бог в павликианах разобраться!" -- восклицает он. В том-то и штука, что "дай Бог", а Гермоген-то не разбирается. Да и г. Розанов не спешит, хотя ему -- именно ему -- это было бы весьма не лишним.
Зачем Гермогену разбираться? Он тем и силен, что все без разбора в одну кучу валит. До тех пор и авторитетен, покуда не подойдут к его куче хладнокровные, спокойные люди знания и не разоблачат всю неправду, фантастику, самообманы, невежество и суеверие, из которых она слеплена. Ну разве не чудесно? Диакониссы -- павликианство, а что такое павликианство -- не знаю, можно справиться. Кажется, что-то вроде армянства, а как верят армяне, не знаю,-- тоже можно справиться. Слышно, что монофизиты, а что такое монофизиты -- правду сказать, забыл, давно из академии-то, да ничего -- можно справиться. По этимологии выходит,-- который одно естество признает: ага! ну, само собою разумеется, какое: Христа Богом не считают. А, впрочем, можно справиться. Совершенный хаос! При чем-то гностики вдруг вынырнули в памяти... Армяне и гностики!.. Тоже, преосвященный, не мешало бы справиться.
Вместо справок читается какая-то каноническая статья "Московских ведомостей", которую г. Розанов очень хвалит. Очень может быть, что она, действительно, хороша, но нисколько не помогла г. Розанову, а, напротив, сплелась со справками, "которых, впрочем, не было сделано" (как прочтенная статья могла сплестись с нечитанными справками -- это тайна г. Розанова), и в результате получился у г. Розанова "в уме и совести какой-то туман, в котором он ничего не разбирал и ничего не хотел разбирать". Еще бы! Монофизиты, павликиане, армяне, гностики, диакониссы... мала ли куча к разбору? Но как же все-таки писать-то, не разобравшись? И зачем? Чтобы валить кучу на кучу?
Малоинтересно в общественном смысле то: прав ли, ошибся ли Гермоген в своем взгляде на диаконисе. Нужны они, не нужны ли, возможны не возможны,-- это чисто внутренний церковный вопрос. До него мне в этой заметке, откровенно сказать, нет решительно никакого дела, да, уверен я, также и громадному большинству читателей. Вон даже г. Розанов, человек религиозный, алчущий веры, на "каноны" рукою машет,-- так нам-то в них что же? Будут диакониссы, не будут -- их печаль. Целы каноны, нарушены каноны,-- о том Синоду диспутировать со своими обер-прокурорами. В русской жизни от наличности этих диаконисе, равно как и отсутствия их,-- что называется, щепотка не перевернется. Но проследить логический мотив, которым обусловил Гермоген свой взгляд, весьма интересно. Ведь это значит на показательном примере проверить религиозно-правовое самосознание одного из влиятельнейших членов могущественнейшей духовной коллегии, с которою решительно каждый русский гражданин, независимо от своих религиозных убеждений и хотя бы даже иноверец, обязательно связан непосредственно или косвенно, как с высшей инстанцией всех своих религиозных повинностей, ответственностей, запросов и поверок. И что же встречаем мы в самосознании этом? Знания нет, а вместо убеждения -- суеверный лепет по какой-то смутной, старой, предрассудочной наслышке. За ненависть к павликианству человек в ссылку едет, а что такое павликианство -- так и не потрудился узнать. Гермогена сейчас стараются изобразить страдальцем за убеждения. Не верю я в убеждения, чуждые испытующего учения, закрывающие глаза от свидетельств знания. Это не убеждения, а лишь особая разновидность упершегося в отсебятину самодурства. По поводу Гермогена и Илиодора поминались недавно имена Никона [Никон (в миру Никита Минов; 1605--1681) -- патриарх Московский и Всея Руси с 1652 г., проведший реформы в православной церкви, которые привели к ее расколу.], Аввакума, многих старых московских стоятелей за веру. Всуе упоминались, потому что и внешнее-то сходство искусственными декоративными мазками делалось, а уж внутреннего -- совсем нет. Когда изучаешь хотя бы того же Аввакума, неизменно видишь пред собою убеждение отчетливое, человека, всегда твердо знающего, что он говорит. По уровню и потребностям своего века и общества Аввакум -- чрезвычайно образованный человек. Если он смешит нас иногда невежеством, то не он невежествен, а невежественно время, в котором он живет. Все же, что старая Москва знала и знает, то есть всю ее церковную науку, Аввакум держит в памяти так ясно и твердо, что знание это стало его второю натурою. И уж, конечно, он в этой своей области не отражал основных вопросов уклончивым "можно справиться". От знания Аввакумова XX век вправе отделаться короткою характеристикою: начетчик. Но начетчик-то он был совершеннейший. И как же, не будучи начетчиком, возможно разбираться в тех областях веры, которыми занялись Гермоген и Розанов,-- когда вопрос касается не умозрения, а фактов и подлинных учений? В том-то и разница между теми старыми, всуе поминаемыми, и нынешними, всуе уподобляемыми, что те стояли кто в уровень своего века, а кто и значительно выше его, а нынешние стоят неизмеримо ниже века, в котором живут. Поэтому вся их война производит впечатление детей, играющих с серьезным видом в игру, которая была бы довольно невинна, если бы, к сожалению, не надоедала шумом, не была слишком драчлива и не заражала бы своею истерикою многих, уже совершенно "малых сих". В этой детскости -- приговор "гермогенства". Убеждение может быть ошибочным и на ошибочной почве построенным, но оно должно твердо знать свою почву и систему своих доказательств. Иначе оно не убеждение, а каприз. Оттого и непрочны так "страдания" всех этих Гермогенов и Илиодоров, оттого и теряются они при первой же острастке, что каприза и самодурства в них предостаточно, а выношенного, логически обоснованого убеждения -- нет ни на грош. Естественно Аввакуму гореть на пустозерском костре, когда он каждым атомом существа своего убежден, что он прав, и иначе ему -- жить, быть и верить нельзя. Ну а когда "можно справиться",-- какая тут охота гореть на кострах! Засядет человек на голодовку,-- а возмущенный инстинкт самосохранения шепчет ему: "Ну, что ты врешь? Сам не знаешь, за что себя мучишь! Глупости, не капризничай, любезный, а выдумывай-ка скорей благовидный предлог, чтобы канитель эту кончить, потому что пренеприятно живот подвело..." Ведь "можно справиться",-- и еще что-то выйдет, когда ты справишься: бабушка надвое говорила!.. Вышел "гонимый" Илиодор за городскую заставу: мятель, холод, впереди семьсот верст пешего, зимнего пути... За что? За Гермогена, которому не нравятся какие-то там павликианские диакониссы... Мятель, холод, впереди семьсот верст зимы... Да, собственно говоря, стоит ли поднимать на себя этакие труды из-за диаконисе... как бишь их там? Да! павликианские!.. Уж так ли в самом деле горю ревностью против этих самых павликиан (бес их знает, где они и какие были), чтобы маять бренное существо свое по "снежной, тяжелой дороге"? Гораздо лучше дело будет повернуть на Удельную и засесть в "бест" [Засесть в "бест" -- укрыться, затаиться. В Персии бест -- место (мечеть, посольство и др.), в котором для преследуемых властью действует право на неприкосновенность.] у доброго приятеля, г. Бадмаева [Бадмаев Петр Александрович, до крещения Жамсаран (1851-- 1919) -- бурят, аферист и доносчик. Друг Г.Е. Распутина. Занимался лечебной практикой по рецептам тибетской медицины.]... Где убеждение и знание, там голодовки и снежная, тяжелая дорога. Аввакум со своей Марковною -- на Байкал-озере. Где каприз и неуверенность, там бадмаевский самовар и унылая или развязная сконфуженность провалившегося фокусника. "Все проклятый Гришка виноват!.." Это восклицание Илиодора в своем роде стоит знаменитого: "Сорвалось!.." В том-то и штука, что Гришка ли, другой ли кто виноват, но -- "сорвалось!.." И всегда сорвется. Ибо -- материал не тот, "кишка тонка". Самодурство, облеченное в одежду веры, налицо, а веры, пожалуй, и жидковато. На попытку демагогического авантюризма куда ни шло, заряда хватает, но на подвиг -- банкрот!..
Так что -- вот -- в конце концов приходится заключить выводом вроде щедринского: "Не виновен, но не заслуживает никакого снисхождения". Насилие над свободою мнения, учиненное Гермогену и Илиодору, очень антипатично. Но и жертвы -- не симпатичнее. Друг друга стоят. Видеть же, как своя своих не познаша и ворон ворона в глаз клюет -- зрелище, нельзя не сознаться, довольно любопытное и в некоторых отношениях поучительное, ибо знаменательное.
Любопытно и несколько неуместно: при чем, собственно, тут рассуетился и разахался г. Розанов, один из кандидатов в анафемы, намеченных Гермогеном [Гермоген выступал с требованием отлучить от церкви В.В. Розанова, Д.С. Мережковского, Л.Н. Андреева и др.], за которого он так распинается и которым столько умиляется? Вот уж в чужом-то пиру похмелье приемлет! Если г. Розанов припомнит забвенное им "павликианство", то сдается мне, что, как писатель по религиозным вопросам, окажется он, хотя и охоч церквостроительствовать, все-таки гораздо ближе к павликианам, с их идеалом апостольской церкви, чем к еп. Гермогену. По крайней мере, в старых своих писаниях, в эпоху "Нового пути", когда г. Розанов именно и сделал себе в этой области громкое имя ["Новый путь" (СПб., январь 1903 -- декабрь 1904) -- журнал П.П. Перцова (редактора-издателя и основного вкладчика), Д.С. Мережковского и З.Н. Гиппиус. В 1904 г. редактором стал также Д.В. Философов, а секретарем Г.И. Чулков. "Мы стоим на почве религиозного миропонимания,-- определял идейную платформу издания Перцов.-- Мы поняли, что осмеянный отцами "мистицизм" есть единственный путь к твердому и светлому пониманию мира, жизни, себя" (Новый путь. 1903. No 1). Розанов в "Новом пути" опубликовал более десяти полемических статей, в том числе: "Церковь "прежде почивших" и церковь живых" (1903. No 2), "Мирские слезы" (1903. No 5), "А.С. Хомяков и Вл. С. Соловьев", "О милости к животным", "Политика Комба", "Из истории журнальной полемики", "Два стана" (все 1903. No 6), "О "соборном" начале церкви и о примирении церквей" (1903. No 10), "Об одной особенной заслуге Вл. С. Соловьева" (1904. No 9) и др.]. За позднейшею эволюцией г. Розанова я внимательно не следил. И, конечно, сам еп. Гермоген чувствует, что г. Розанов далеко ему не товарищ, ибо иначе не предлагал бы его анафематствовать... Или г. Розанов распинается за Гермогена в красивом жесте великодушия к врагу в несчастии? Но, полно: такого ли врага теряет г. Розанов в Гермогене, чтобы жест был кстати? Силенки нету Гермогенов и Илиодоров: шебаршить охоты много, да руки-то связаны, власть отошла, и не столько государство, сколько дух времени скрутил ее и обратил рыкающего льва в домашнего кота. Но развяжите этакому Гермогену руки, вот вам и готово бывалое судилище:
-- Ты ли Василий Васильев сын Розанов?