-- Нѣтъ, Анна Порфирьевна, я здорова всѣмъ, только сердце у меня неспокойное. Какъ ночь, такъ оно у меня и начнетъ дрожать, точно осиновый листъ. Дрожитъ, дрожить... ажъ душно мнѣ отъ этого станетъ, и испарина по всему тѣлу...
-- Какое-же это здоровье?! Нѣтъ, вы полечитесь...
Докторъ назвалъ болѣзнь Анфисы Даниловны какимъ-то мудренымъ словомъ. А она въ то время такъ извелась, что когда докторъ вышелъ отъ нея, я потихоньку зазвалъ его къ себѣ.
-- Что, -- говорю, -- почтенный, очень плоха наша жилица? Насчетъ Ваганькова кладбища вы какъ полагаете?
-- Нѣтъ, -- отвѣчаетъ, -- съ ея болѣзнью иной разъ сто лѣтъ живутъ, а иной разъ и не увидишь, какъ умираютъ. Въ сердцѣ у ней большія неправильности. Вы ее берегите, чтобъ она не волновалась, не пугалась... Вотъ брата она очень любила: хорошо-бы ее развлечь, а то она только о покойникѣ и думаетъ, а думы эти болѣзнь ея усиливаютъ.
Стали мы барышню развлекать, однако, она на наши развлеченія не поддавалась; засѣла дома -- и никуда ни ногой... Впрочемъ, на мои именины пришла къ намъ честь-честью, поздравила меня, усѣлась чай пить. Сидимъ, бесѣдуемъ, только вдругъ, надъ головою -- топъ! топъ! топъ!.. А наша столовая какъ разъ приходится подъ покойниковой комнатой.
Какъ вскрикнетъ наша барышня, какъ затрепещется! чашку оттолкнула, сорвалась съ мѣста.
-- Вотъ, кричитъ, вотъ... вы меня зовете изъ дому: видите, уйти нельзя, -- уже кто-то вошелъ, распоряжается...
Лицо стало багровое, глаза выскочить хотятъ -- совсѣмъ не Анфиса Даниловна, а точно покойный Иванъ Даниловичъ. когда приходилъ въ гнѣвъ.
Побѣжала она къ себѣ на верхъ, а я за нею, такъ какъ вижу, что женщина внѣ себя, и если найдетъ прислугу въ кабинетѣ, не обойтись дѣлу безъ скандала и мирового. Входить въ квартиру -- по черной лѣстницѣ: кухарки нѣтъ, и слышно, какъ она во дворѣ съ сосѣдскимъ дворникомъ ругается черезъ заборъ. А тѣмъ временемъ въ покойниковой комнатѣ -- трр!.. что-то грохнуло. Анфиса Даниловна побѣжала туда, какъ львица какая-нибудь... а я остался, -- и только что она за дверью скрылась, какъ изъ кабинета, за ея хвостомъ, что называется, шмыгъ наша Гашка. Я такъ и обмеръ: ну, -- думаю, -- замѣтить Анфиса Даниловна, кто у нея тамъ орудовалъ, во вѣки не проститъ!.. Бѣги, -- говорю, -- скорѣй, пострѣленокъ, пока не поймали! А Анфиса Даниловна въ ту-же минуту зоветъ меня.