-- Нѣтъ, не то что къ смерти...
-- Ужъ повѣрьте, что такъ, Иванъ Семеновичъ!.. У насъ былъ съ нимъ разговоръ. Я спрашиваю: Ваня! скоро я умру?.. А онъ мнѣ въ отвѣтъ языкъ показалъ... и потомъ ужъ другое начало сниться...
И такъ она внятно выговорила всѣ эти слова, что я даже по угламъ озираться сталъ, -- неравно Иванъ Даниловичъ и мнѣ языкъ откуда нибудь покажетъ...
Пришла весна. Гашку нашу и не затащишь со двора въ комнаты. Дворъ зеленый, мягкій; играетъ дѣвченка съ сосѣдской ребятежью до цѣлымъ днямъ. Береза у меня во дворѣ растетъ, -- несуразная, да суковатая такая, Богъ съ ней! а ребятамъ утѣшеніе: лазятъ по ней, какъ бѣлчата. Я ее раза три рубить собирался, да то ребята упросятъ, то жена, то Анфиса Даниловна: покойникъ очень эту березу одобрялъ, -- сучья-то прямо въ окна ему упирались... Ну, и то сказать, дерево при домѣ, ежели на случай пожара, куда хорошо!.. Пожалѣлъ я березу -- на свою голову.
Въ концѣ мая присылаетъ Анфиса Даниловна намъ письмо съ кухаркою. Добрые, молъ, хозяева! навѣстите меня, потому что сегодня день моего рожденія, и проводить его мнѣ одной очень грустно. Приходите, пожалуйста, поэтому обѣдать...
Отправились мы съ Анютой. Я съ того разговора, какъ вамъ передалъ, не видался съ Анфисой Даниловной. Перемѣнилась-таки она! И не то, чтобы похудѣла или пожелтѣла, -- ужъ больше худѣть и желтѣть, какъ послѣ братниной смерти, ей было нельзя, -- а какъ-то поглупѣло у ней лицо. Вотъ видѣли у святыхъ вратъ блаженненькіе сидятъ, милостыни просятъ? Такъ на нихъ стало похоже. Мы говоримъ съ нею, а она -- и не разберешь -- слушаетъ или не слушаетъ... улыбается, глаза -- то въ одну точку уставитъ, какъ быкъ на прясло, то -- и не догадаешься, куда она ихъ правитъ: знай -- перебѣгаетъ безъ толку взглядомъ съ вещи на вещь. У меня дядя запоемъ пилъ, такъ у него точно такой же взглядъ бывалъ, когда ему черти начинали мерещиться!.. И никогда у нея прежде не было этой манеры ротъ разѣвать; а теперь, -- чуть замолчитъ, да задумается, -- глядь, челюсть и отвисла... Смотрю я на нее -- чуть не плачу: такая беретъ меня жалость! дѣвица-то ужъ больно хорошаго нрава была!
Пообѣдали мы честь честью, -- потомъ перешли въ гостиную, Анфиса Даниловна съ Анной Порфирьевной плетутъ бабьи разговоры, а я по комнатѣ хожу, дѣлаю моціонъ; такая ужъ у меня привычка, чтобы прохаживаться, поѣвши. Пощупалъ я ручку на двери въ распроклятый этотъ кабинетъ: заперто. То-то! -- думаю, -- такъ-то лучше: сны снами, а запираться не мѣшаетъ: тогда, пожалуй, не будутъ и стулья опрокидываться, и карандаши падать со стола...
Но только, что я это подумалъ, слышу, что за дверью какъ будто шорохъ какой-то, -- не то шепчутся, не то смѣются... Я и сообразить не успѣлъ, въ чемъ дѣло, какъ вдругъ въ кабинетѣ -- звонокъ, да порывистый такой, съ раскатомъ, точь въ точь, какъ покойникъ звонилъ... Меня, знаете, такъ и отшибло отъ двери, а Анфиса Даниловна вскочила съ мѣста:
-- Что это? что это?..
Машетъ руками, глаза изо лба выпрыгнуть хотятъ -- бѣлые совсѣмъ, прозрачные, какъ стекло... Сколько, кажись, не было у нея крови въ тѣлѣ, вся прилила къ лицу, и сдѣлалось оно отъ того совсѣмъ синее; на шеѣ жилы вздулись, какъ веревки.