Десятилетие, к которому относятся мои детские воспоминания, вообще замечательнейшее в духовной жизни всей России XIX века, было чрезвычайно значительно для русского духовенства...
Начиная с сорок восьмого года русское образованное общество было объято духом революционного протеста против деспотической власти военно-дворянского государства, умышленно задерживавшего общий культурный прогресс народа, во всех его сословиях, кроме привилегированных классов. Протест этот коснулся и духовного сословия и выразился в нем двумя течениями. Во-первых, бегством из духовного сословия множества талантливых и умных молодых людей, устремившихся к светским свободным профессиям, преимущественно в литературу и начавшую развиваться журналистику. Имена писателей, вышедших из духовного звания, Добролюбова, Чернышевского, Елисеева, братьев Успенских, Левитова и других, определяют собой по меньшей мере двадцатипятилетие русской литературы от Севастопольской войны до войны Русско-турецкой 77 - 78 года. Сыновья духовных лиц, вместо того чтобы следовать вековому призванию своих предков, ринулись в адвокатуру и решительно предпочитали университетские аудитории духовным академиям. Из братьев моей матери ни один не остался в духовном звании, а старший из них, как я упоминал уже, вышел великий ученый и общественный деятель Александр Иванович Чупров, творец экономической науки на кафедре Московского университета. Семья моего отца, огромная по числу сыновей, выделила только двух священников. Остальные тоже пошли по светским путям, - все, впрочем, очень неудачны. Другой путь, обозначенный протестом, создал новое поколение в недрах самого духовенства. Поколение, философски образованное, не чуждавшееся светской культуры, усвоявшее и проповедовавшее религию более в духе, чем в букве, в смысле, чем в обряде, избравшее себе любимой заповедью: милости богу, а не жертвы, смотревшее на себя как на общественных деятелей, избранных богом быть ходатаями и заступниками своей паствы, не только пред небесами, но и под житейскими грозами от властей и сильных мира сего. Благородная порода этих ученых и гуманных батюшек была, конечно, очень немногочисленна в то дикое время, но зато была жертвенно деятельна, и хотя ее теснили и следили за ней зорко, как не совсем благонадежною, однако ее и ценили. Мой отец принадлежал именно к этому поколению и был одним из его лучших и выразительнейших представителей. В 60-х и 70-х годах он вспоминается мне как самый типический и яркий "поп-интеллигент". Впоследствии житейские испытания и вдовство сделали из него аскета, а умер он с репутацией святого, и могила; его на московском Ваганьковском кладбище сделалась местом благочестивых паломничеств. Но в то время общественный мыслитель и деятель решительно господствовал в нем над священником и образованный мыслитель над богословом. Он откровенно не любил своего сословия и, будучи ревностнейшим исполнителем своих духовных обязанностей, не скрывал, что ряса ему тяжела. Дом наш был поставлен на светскую ногу. У нас совершенно не было знакомых в духовенстве. Служебные свои отношения отец отделял от семьи как бы стеною, сквозь которую человек в рясе проходил очень трудно. Конечно, это создавало отцу неприятную репутацию гордости, и врагов у него было достаточно, несмотря на его удивительно мягкий и сердечный характер, которым он покорял не только строптивые сердца полудикого обывательства, но и разбойников и убийц, содержавшихся в уездном остроге, которого он был постоянным духовником. Мать моя часто с ужасом вспоминала, как в лихвинском остроге вспыхнул бунт арестантов из-за дурной пищи и разных несправедливостей тюремного начальства, которое, как водится, было вор на воре. В остроге в это время содержался некий Коновалов - один из тех разбойников-рыцарей, которыми некогда были так богаты лесные местности средней России, а в 60-х годах они, конечно, уже доживали свою романтическую легенду в значительном измельчании. Этот Коновалов и поднял бунт, развившийся с чрезвычайною быстротою и успехом. Начальство разбежалось, инвалидная команда не имела решительно никакого желания вступить в бой с бушевавшими арестантами, вооруженными кирпичами, досками и т.п. Городские власти вызвали отца и потребовали, чтобы он уговорил арестантов прекратить буйство; отец один с крестом в руке вошел в бушующую тюрьму. Встретили его почтительно, но мрачно, а когда он заговорил, доказывая бессмысленность бунта, то один из наиболее упорных зачинщиков замахнулся на него доской. Отец очень спокойно перекрестил его. Тот смешался, бросил доску, и через пять минут тюрьма была приведена к совершенному спокойствию, без всяких угроз и мер насилия.