-- Мнѣ нельзя, добрый человѣкъ... Я умираю...
Чужіе люди качаютъ головой, щелкаютъ потихоньку языкомъ въ знакъ сожалѣнія и уходятъ. Иной въ утѣшеніе прибавитъ:
-- Да, вотъ что... Ну, ничего, не робѣй, генацвали {Генацвали -- душа моя.}, дастъ Богъ, поправишься...
Оръ -- свирѣпая бѣлая овчарка, вмѣстѣ съ Матико и десяткомъ малыхъ ребятъ, охраняющая деревню, привыкла къ больной, лежитъ предъ нею по цѣлымъ часамъ, высунувъ длинный красный языкъ, и молчаливо смотритъ въ лицо Матико суровыми, честными глазами. Матико тоже любитъ Ора, иногда она тихо зоветъ его и манитъ исхудалою рукой, и Оръ, хотя терпѣть не можетъ, чтобы его гладили, ползетъ къ дѣвушкѣ съ ласковымъ взглядомъ и покорно подставляетъ ея пальцамъ свою мохнатую голову: какъ добрый песъ, онъ смекаетъ, что нельзя отказывать умирающей въ нѣкоторомъ удовольствіи и слѣдуетъ для нея пожертвовать отчасти своими привычками.
Однажды рука Матико, что-то слишкомъ долго застоялась на башкѣ Ора; песъ почуялъ недоброе, высвободился; отъ его движенія дѣвушка упала навзничь черезъ порогъ, гдѣ сидѣла; голова и туловище ея легли въ саклѣ, ноги на улицѣ. Оръ внимательно поглядѣлъ въ лицо Матико, понюхалъ, лизнулъ ея руку и, коротко и грозно взвывъ, бросился бѣжать изъ деревни. Прибѣжавъ на пожню, онъ сѣлъ предъ отцомъ Матико на заднія лапы и завылъ.
-- Оръ прибѣжалъ... видно, дѣвка умерла... – сказала старику жена.
-- Бѣги скорѣй, посмотри... да убери ее, коли въ самомъ дѣлѣ неладно... – глухо отвѣтилъ старикъ, блѣдный какъ полотно, не отрываясь, однако, отъ работы; его громадный серпъ, который въ Россіи скорѣе сочли бы за кривую саблю какого-нибудь дикаго богатыря, чѣмъ за мирное орудіе жатвы, вдвое быстрѣе засверкалъ въ воздухѣ.
-- А ты?... – нерѣшительно спросила старуха.
-- Ты видишь: ячмень течетъ!... – сказалъ онъ, и въ голосѣ его задрожала такая неслыханная дотолѣ струна, что сосѣдъ его по серпу -- рослый, мрачный парень бобыль, кого всѣ въ деревнѣ звали "сердитымъ Вассо", вздрогнулъ, отвернулся и долго пристально смотрѣлъ зачѣмъ-то на вершину ближней горы, шепча втихомолку крупныя слова -- проклятіе собачьей бѣдности, такимъ тѣснымъ рабствомъ связавшей жизнь горца съ его ячменнымъ полемъ, что ни чувствовать, ни сожалѣть, ни страдать, ни плакать,-- словомъ, быть человѣкомъ некогда. Потомъ снова взялся за серпъ, но прежде чѣмъ возвратиться къ работѣ, ласково потрепалъ дружескою рукой по спинѣ, согбеннаго надъ снопомъ старика. Тотъ даже и не почувствовалъ. Молча, не глядя другъ на друга, не поднимая лицъ, быстро, ловко и споро дѣлали жнецы свое дѣло, но, несмотря на жаркій полдень, на падавшемъ подъ ихъ ударами ячменѣ порой сверкали бриліантовыя капли, похожія па росу.
Въ деревнѣ толпа ребятишекъ, разиня ротъ, издали смотрѣла на распростертую на землѣ Матико. Мать пришла, сѣла въ сторонѣ и заголосила. Оръ вылъ.