ЛЕПОРЕЛЛО. Господи, какой вы, однако, стали трусъ! (Спускается.)
ДОНЪ ЖУАНЪ. Годы, любезный Лепорелло, годы. Рискъ головою хорошъ только для мальчишекъ.
ЛЕПОРЕЛЛО. Полѣзайте, что ли? Луна уже восходитъ...
ДОНЪ ЖУАНЪ. Сейчасъ, сейчасъ... Собственно говоря, преутомительная это служба -- быть развратникомъ, Лепорелло.
ЛЕПОРЕЛЛО. Охота пуще неволи.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Нѣтъ, не то. А каждому человѣку данъ жребій, который онъ долженъ принять къ исполненію съ твердымъ убѣжденіемъ, какъ призваніе и обязанность до гроба. Не такъ ли, Лепорелло?
ЛЕПОРЕЛЛО. Вы всегда говорите, какъ книга.
ДОНЪ ЖУАНЪ. А твое мнѣніе, Джмъеппе?
ДЖУЗЕППЕ. Именно такъ разсуждалъ я, синьоръ, когда рѣшилъ честнымъ трудомъ зарабатывать хлѣбъ и сдѣлался нищимъ.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Человѣку моихъ лѣтъ въ этотъ часъ хорошо лежать въ мягкой постели, съ колпакомъ на головѣ... Подлѣ -- на столикѣ -- графинъ добраго хереса и тарелка съ бисквитами... Приходитъ добрая, пожилая ключница или капелланъ... играемъ въ пикетъ, разсказываемъ другъ другу анекдоты... вотъ это жизнь. А тутъ -- полѣзай во второй этажъ по какой-то ниткѣ къ какой-то тамъ Габріэллѣ... нѣжничай, ври, изображай страсть... ой!