Зверинцев грохотал, а на лице барона выражалось острое страдание. Как большинство кротко-упрямых людей, трудно рождающих свои мысли, он их любил тою болезненною, опасливою любовью, которою матери любят своих заведомо ненадежных, хрупких здоровьем и хилых умом золотушных детей...
-- С этим Божьим человеком, бароном, невозможно спорить,-- говорил о нем Зверинцев,-- у него при каждом возражении такие глаза делаются, точно ты при нем ребенка бьешь или с живой твари кожу снимаешь... А уж что несет! что он только несет!.. Дивны дела твои, Господи, но неизмерима и бездна глубокомыслия человеческого!
Младший сын Молотка столярил. Что-то он работал на барона, понравился, и барон возгорелся мечтою отправить его учиться к немцу-мастеру в Петербург. Парень бы весьма не прочь, но старый Молоток отказал наотрез:
-- У нас этого не заведено.
Барон волновался и сердился, Зверинцев уговаривал, но Молоток твердил -- будто в самом деле молотком приколачивал:
-- Не ходим мы в Питер. Что нам Питер? Зачем?
-- Помощь семье была бы. В дом ведь, а не из дому.
-- Оставь... Какая помощь? Заработает много, а проживет -- того больше. Да еще гнилой вернется... А ты, барин, видал, какой у нас народ? Чистый!.. В Питер идти -- это, барин, значит большой ответ на себя брать. Поэтому что в Питере надо жить крепко, а то взамен, чем разжиться, выйдет одно разорение семье и здоровью. В Питере народ слабнет. Нет, не ходим мы в Питер. Не заведено.
-- Что же, если не "заведено"?-- спорил барон.-- Мало ли что не заведенным остается, пока кто-нибудь умный и решительный не догадается завести... Вы, Молоток, умнее других, вот и начните!
-- На добром слове спасибо, а нет, барин, увольте. Деды не ходили, отцы не ходили, как нам идти?