-- Бисмарк, а не баба!!!
Тем временем граф, напрасно побывав у Моргенбаха, Ракианца и Халвопуло, маялся, как в застенке, в темном чуланчике при меняльной лавке дисконтера Опричникова. Чудной это был старик: маленький, седенький, желтенький, опрятненький, попрыгун и непоседа, точно в его жилах текла ртуть вместо крови; глаза -- изжелта-карие, без ресниц, в красной опухоли -- смотрели странно, напоминая то хищную птицу, то юродивого. По купечеству Опричников слыл -- немного рехнувшись, но ростовщические операции свои обделывал артистически, отличаясь памятливостью, скаредностью и жадностью поразительными. В ссудах был тяжел и прижимист, во взысканиях безжалостен; в деловом разговоре -- несносен, мешая с серьезными фразами совсем полоумное шутовство.
-- Хи-хи-хи! ха-ха-ха! как нам жалко петуха! -- запел Опричников, едва Оберталь показался в его лавке: они были несколько знакомы по общим собраниям общества "Отрада домовладельца".-- Милости прошу к нашему шалашу!
Он увел Оберталя в свой "хозяйский" чуланчик, усадил его к столу, под огромный, сверкающий золотою ризою и драгоценными камнями образ, и принялся отвешивать гостю частые, дурашливые поклоны, приговаривая:
-- Се кланяюся ти, Евгение, понеже погублен еси безвинно.
-- Что это значит? Я не понимаю,-- пробормотал Оберталь, сразу сбитый с толку.
-- А то и значит, что мне -- хи-хи-хи, ха-ха-ха! -- очень жалко петуха.
И, подсев к гостю, старик прищурил на него хитрые глаза.
-- Что, брат, дядюшка-то -- того? Ау, Матрешка?.. То-то! И сочинитель Сумароков когда-то писал:
Суетен будешь ты, человек,