Анимаида Васильевна встрепенулась и зорко и светло посмотрела на него.
-- Евлалия Брагина?
-- Она самая. На этом революционном родстве графиню Ольгу Александровну в сферах -- как Авкт Рутинцев живописует изящным своим слогом яровского лидера -- подковыривали. Нет, нет да и поставит кто-нибудь лыко в строку -- и строка-то окажется красная: у нашей, мол, архипатриотки и королевы двух ведомств имеется сестра-революционерка, и почему-то не берут ее: гуляет на свободе! Других берут, а ее не берут... Ну и вариации на эту тему, не весьма приятные и для графини, и для графа, и для Илиодора Рутинцева... Однажды это им -- всем троим -- окончательно надоело и показалось опасным. И вот, когда разразилось Антиповское дело и оказалось, что Евлалия принимала в нем участие, они решили заклать преступную сестру как искупительную жертву на алтарь своего патриотизма... Евлалия Александровна проживала под Дуботолковом, в имении у брата... Телеграфирован был в Дуботолков приказ об ее аресте... А она, не будь глупа, за час до появления властей предержащих взяла да и скрылась неизвестно куда под покровом темной ночи... Конечно, предупредил какой-нибудь добрый человек... Теперь, поди, уже за границею где-нибудь, здесь, в Швейцарии скитается...
-- Очень рада за Евлалию,-- заметила Анимаида Васильевна.-- Мы с нею довольно остро расходимся во мнениях -- особенно с тех пор, как она стала склоняться к социал-демократам. Но она прекрасная женщина и смелый человек. Я очень ее уважаю и желаю ей всякого счастья и добра...
Реньяк продолжал:
-- Огонь на алтаре патриотизма пылает; а жертвы-то нет, и, где она, неизвестно... И представьте: произвело это в сферах такое скверное впечатление, что лучше было бы не затевать и самого жертвоприношения... Те самые, кто раньше подковыривал Ольгу Александровну сестрою-революционеркою, теперь стали громко говорить, что Евлалии удалось бежать только потому, что она была предупреждена из Петербурга... Никто этому, конечно, не верил и не верит, потому что все знают, что графиня Буй-Тур-Всеволодова, урожденная Оленька Ратомская, не рискнет для сестры даже кончиком своего розового ноготка. Но все о том говорили, потому что уж очень хорош был козырь: бил сразу по двум ведомствам... У Буй-Тур-Всеволодова вышла резкая сцена с женою, а Рутинцев впервые получил от старика Бараницына такую головомойку, что будто бы они даже едва не расстались... Ну и в результате все четверо со страха рассвирепели и -- рвут и мечут, чтобы оправдать себя от сплетни и доказать свое патриотическое усердие... Благовещенская так и сказала Василию Александровичу: "Дайте скандалу улечься, чтобы перестали говорить. Забудется -- за пять тысяч освободим вашу героиню. А сейчас и за сто нельзя ничего сделать... имейте терпение!"
Из дальнейших сообщений Реньяка Анимаида Васильевна узнала, что в Москве она вряд ли застанет кого-либо из своих. Василий Александрович, как только решилась судьба Дины, ускакал вперед к месту ее назначения, чтобы устроить ей жилище и обеспечить все условия привычного комфорта, какие только будут возможны. А затем он думал прямо проехать на Нижегородскую выставку -- принимать от господина Ратомского заказанный ему Бэром и Озирисом павильон...
Анимаида Васильевна схватила чутким слухом, что Реньяк назвал ближайшего своего приятеля Костю Ратомского сухо и совсем не по-дружески господином Ратомским, и хрустальные глаза ее выразили некоторое удивление... Оно становилось изумлением по мере того, как Реньяк излагал ей трагикомедию внезапного плена Кости княгинею Латвиною с ее амазонками, сватовства Кости к Тане и теперь уже, вероятно, женитьбы...
-- Я не из удивляющихся,-- сказала она с тихою расстановкою,-- но вы меня удивили, Владимир Павлович... В самом деле, я точно с луны падаю... Сколько вы все успели здесь пережить!.. И вы говорите, что при всем том Аня поправляется?
-- С нею что-то странное делается,-- задумчиво возразил Реньяк.-- В Москве она была ужасна, в полном смысле слова ужасна. Только и жила, что обманами, которые мы с Алевтиною Андреевною фабриковали. Никогда я не думал, чтобы пришлось мне на веку моем составлять подложные телеграммы. А теперь, в течение двух недель, я только тем и занимался, что вытирал хлебом старые использованные бланки и по вычищенному писал новый текст от имени Константина Владимировича с нежностями, успокоениями, обещаниями, извинениями. Возмутительное занятие, доложу вам, Анимаида Васильевна! Не дай Бог никому к нему прибегать! Конечно, утешаешься тем, что иначе нельзя и цель оправдывает средства. Но должен сознаться, что все эти ужасные дни, когда Анна Васильевна неистовствовала, а мы ее успокаивали обманными телеграммами, я решительно не мог смотреть в глаза прелестной вашей Зинаиде Сергеевне. У нее глаза ведь на ваши очень походят, но гораздо строже ваших. Вы женщина, видели свет, имеете опыт, а опыт есть наука снисходительности: понять -- простить! А у Зинаиды Сергеевны хрустальная чистота подростка с прямолинейным образом мыслей и твердыми убеждениями. Честность и правдивость -- без пощады! В мир входит юным судьею... Ну и можете себе представить, каково же должен чувствовать себя под ее светлым взглядом господин, который в течение суток совершает три подлога! Да! да! Не смейтесь! По три телеграммы в день фабриковать приходилось -- иначе мечется наша бедняжка, как безумная... "Костя! Костя! К Косте хочу! Костю мне! Умираю без него! Уехал, забыл!.." А Остроумов твердит: "Спокойствие, спокойствие, если так будет дальше, то она у вас не от чахотки умрет, а от волнений своих чудовищных..." Спокойствие! А где его взять, когда она вся стала одним комком нервов и с утра до поздней ночи вибрирует всем существом своим, как часовая пружинка: сожмется, разожмется, сожмется, разожмется... И этот плач... эти стоны... этот истерический крик... эти слезы потоками и лепет убитого оскорблением ребенка... ужасно! Я вам говорю, Анимаида Васильевна: ужасно... Эти бессонные ночи... кошмарные дни... Ах, Анимаида Васильевна! как она ненавидела нас... меня, Алевтину Андреевну, Зинаиду Сергеевну, Василия Александровича... Никому не верит, всех подозревает... Вас все звала... Мечется и кричит: "Если бы здесь была Анимаида, я не страдала бы, потому что знала бы правду... Вы все трусы, тряпки -- такие же, как я... хуже меня!.. Вы все боитесь сказать мне правду -- и убиваете меня понемножку, изо дня в день, из часа в час, потому что не смеете убить сразу... Анимаида гордая, жестокая, смелая: она не побоялась бы... Мучители вы мои! как вы не понимаете, что в том состоянии, в котором я мучаюсь, ударить человека топором по голове -- значит оказать ему величайшее благодеяние?" Остроумов торопит, говорит: "Вон из Москвы! как можно скорее! в Швейцарию! в Давос!"