А она -- без Кости -- слышать о том не хочет... И даже не позволяет уговаривать себя: впадает в истерику... обмороки... к вечеру температура тридцать девять...
И вдруг... словно кризис: все сразу кончилось... Будто нитку крутили, крутили да и оборвали!.. все! сразу!.. Слезы, истерики, метания, вой этот нечеловеческий... Словно, знаете, было землетрясение -- и прошло. И местность, им встряхнутая, успокоилась, только источники в ней иссякли...
Приезжаю в одно утро -- глазам не верю, ушам не верю: в спальне тихо, лежит Анна Васильевна -- правда, желтая, как лимон, живая покойница, но смирно, без стона, без капризов, взгляд спокойный, глубокий, холодный... Новая! совсем новая! Она -- и не она...
Я, по обыкновению, подаю ей телеграмму якобы от Кости -- берет, жест тоже новый -- медленный, прежде так и рвала из рук... распечатала, прочитала...
И вдруг слышу ее голос -- ровный, спокойный: "А телеграмма-то плохо подчищена..."
Знаете ли, Анимаида Васильевна, я чуть не упал. Чувствую, что вся кровь хлынула в голову, сердце остановилось и зелено в глазах. Стыд и ужас. Стыд, что попался, как мальчишка, на жалком обмане. Ужас -- за нее: что же теперь будет с нею, когда она изобличила ложь и открыла истину? Ведь про эту истину она еще вчера кричала в своих опасениях и сомнениях: "Лучше ударьте топором по голове..."
А она все тем же ровным голосом продолжает: "Очень плохо: телеграмма должна быть из Нижнего Новгорода, а вы позабыли стереть -- написано, что подана в Нижнетагильске... И, видите, в тексте между "ангел мой будь здоровенькая люблю тебя безмерно" белеют следы цифр каких-то... Вероятно, был какой-нибудь приказ вашему банку, Владимир Павлович, или депеша от клиента?"
Я чувствую, что -- ну вот чувствую, Анимаида Васильевна,-- живым ухожу в пол, ноги прорастают сквозь паркет...
А она положила телеграмму на одеяло и говорит, глядя на пальцы свои... а они худенькие-худенькие, кольца на них болтаются, как на косточках.
"Так когда же и на ком женится Константин Владимирович?"