-- А во-вторых, ввиду того, что бастуют рабочие текстильной промышленности и на почве экономических требований, вы считаете полезным переговорить о последних с нами, крупными производителями московского района.. Назовите меня, Хлебенного, Антипова... если угодно, я дам вам полный список приглашенных на Танину свадьбу... А потому пользуетесь счастливым случаем, сведшим всех нас вместе в Симбирске... Это же теперь в моде,-- засмеялась она,-- чтобы правительство прибегало к содействию заинтересованных общественных кругов. Фон Липпе в особенности не может ничего возразить как глава ведомства либералов... Ведь вы же с ним там в Петербурге, говорят, какую-то "куцую конституцию" изобретаете, друг мой? -- закончила она кокетливо-насмешливым вопросом.
Весьма может быть, что Аланевский все-таки не убедился бы доводами Анастасии Романовны, если бы одна из брошенных ею мыслей давно не точила его самого. Со дня на день он чувствовал больше и больше, больнее и больнее, что на нем в его ведомстве "ездят" и езда под седлом тяжеловесного фон Липпе становится ему уже непосильною и страшно неблагодарною.
"Она права,-- мрачно думал он, оставшись один в своей каюте после того, как Анастасия Романовна его покинула, взяв с него честное слово, что он не нарушит путешествия.-- Если я окажусь полезен, фон Липпе, по обыкновению, использует меня до последних сил моих, а результаты моего успеха припишет себе. Мне же заткнет рот какою-нибудь подачкою, орденом не в очередь или арендою, от которой я не в состоянии буду отказаться, потому что он сумеет преподнести мне ее в порядке моей чиновнической карьеры и все будет так любезно, деликатно, тактично, что q'est ce que vous plaignez vous, Valentin?! {Это то, что вы жалеете в себе, Валентин?! (фр.).} И в моей цепи, которою приковал меня к себе этот человек, прибавится лишь новое золотое звено, нужное мне меньше, чем вчерашний день, а обязывающее больше, чем день завтрашний. А если я приеду напрасно, то на меня взвалят, как на козла отпущения, все грехи ведомства и отправят меня с ними в пустыню, в которой растерзают меня Бараницыны, Буй-Тур-Всеволодовы, Долгоспинные и Рутинцевы... Расплачивайся-ка, друг любезный, за наш государственный-то социализм... Назвался груздем, полезай в кузов. Поместился буфером между правительством и обществом, так вот тебе и проба: час столкновения,-- выдерживай, терпи... Лукавин, милая душа, говорил мне, что в радикальных кругах о нашей буферной политике пророчат, будто соки, нами, буферами, выжатые, останутся в пользу Бараницыных и Липпе, а исторический срам примем мы, Аланевские, Крестовы, Камилавкины, сочинители "народного чиновника", инженеры моста от правительства к народу... Это, конечно, голос левой непримиримости, но -- Анастасия Романовна правду говорит: вот сейчас я, собственно говоря, в Петербурге не нужен, а меня настойчиво зовут... Зачем? Затем, что в воздухе ведомства повисло щекотливое дело, грозящее историческим срамом, и нужен чиновник с громким именем, который бы принял на себя риск срама, высиженного десятилетиями чиновников без имен... И, помимо моих способностей, моих знаний, моего опыта, важнейшее соображение: кому же и подставляться под риск срама, как не бывшему революционеру-народнику, который служит до самых старших чинов и важнейших постов -- все еще будто на искус: должен свое служебное положение оправдывать, втрое против других работая, и все еще что-то доказывать, что-то являть... стоять перед кем-то на политическом экзамене... Государство заболевает социал-демократией. Similia similibus curantur {Подобное излечивается подобным (лат.).},-- значит, ну-ка, пожалуйте, Варвара, на расправу,-- разверните-ка вашу аптеку, господин государственный социалист!.. Лечи, коли ты лекарь и аптекарь, да, смотри, хорошенько, чтобы эйн, цвей, дрей {Один, два, три (нем. ein, zwai, drei).} -- и готово! А не то...
"Евангелие читают... Да хорошо, как они так и протянут забастовку, читая Евангелие... А если возьмутся за камни, ломы и ружья? Если придется бросить на них войска, гнать их к станкам залпами, проливать неповинную кровь безоружных людей -- потому что какое же у них оружие может быть против солдатских винтовок?.. Выкраситься в братской крови... Да ведь это же бред сумасшествия! Разве я могу? Разве я способен?.. И вдруг... Я, я, Валентин Аланевский, буду оглашен в подпольной печати, в заграничных иллюстрациях портретами, карикатурами с подписью "расстреливатель рабочих"... Это надо с ума сойти!.. А ведь меня будут заставлять... будут! Именно меня... И, когда я откажусь, мне бросят в глаза намеки, что, как волка ни корми, он в лес смотрит, свой своему поневоле брат, и тому подобные прелести, которыми, конечно, и завершится моя служебная карьера... Колеблющихся не терпят... Надо будет уйти... За что же я тогда в ней двадцать лет маялся и бился? Во что я жизнь-то свою уложил? Где мои силы? Где мой талант? Где мои мечты? Где мои идеалы? Где мои прекрасные планы и проекты? Где эта спасенная мною и благодарная мне родина, во имя которой я отвернулся от своей молодости, испепелил свое прошлое? сжег все, чему поклонялся, поклонился всему что сжигал? Где моя идея? Где вера в союз интеллигенции с государством? Моя надежда создавать прогресс через правительство, покуда само правительство не передосоздастся через им созданный прогресс?"
И он с печальным внутренним смехом припоминал громкую фразу, которую в первые годы своей чиновничьей карьеры любил повторять в обществе: "Надо окружить правительство плотной атмосферой либеральных идей, в которой оно вязло бы и путалось при каждом своем реакционном шаге..."
"Да... да!.. Нечего сказать, окружил... Кто-то вязнет и путается, только не тот двухсотлетний медведь, что ломит напрямик по бурелому реакционными шагами... И, если я попаду в этот бурелом, под эту лапу,-- ау?! Что останется от меня? Погашенный формуляр -- упраздненный тайный советник в отставке, ликвидированный с приличною пенсией за то, что хотел играть на два фронта. Старый, выброшенный в тираж фрондер, которому презрительно предоставляется расточать свой бесконечный досуг, беззубо будируя на журфиксах тоже упраздненных и опальных сановников, обойденных очередною наградою и потому воображающих себя либералами... Пиши для собственного самоуслаждения проекты консервативных конституций с совещательными учреждениями и свои служебные мемуары для "Русской старины"... Да ведь это же гроб, Валентин Петрович, братец ты мой! Самый что ни есть плачевный кладбищенский гроб! А ведь мне пятидесяти лет нету... Неужели же кончена жизнь? Так-таки пшиком и вничью? Ах ты, Боже мой!.."
Как бы то ни было, но, когда "Зайчик" побежал вниз от Казани, Валентин Петрович Аланевский был на нем и с Силою Кузьмичом Хлебенным и Флавианом Константиновичем Альбатросовым гулял по палубе, беседуя о забастовке, которая уже перестала быть секретом, так как успели получить осведомительные телеграммы от управляющих своих и княгиня Настя, и Хлебенный...
Аланевский, вытягивая вперед длинную шею и поводя четырехугольною седою бородкою, с волнением осуждал забастовку, жалуясь на то, что она врывается насилием в ряд мирных законопроектов по рабочему вопросу, приготовленных его ведомством...
-- Мы воевали десять лет,-- горячился он,-- мы шаг за шагом отвоевывали крупинки реформ у Буй-Тур-Всеволодовых и Бараницыных, мы лежали на прокрустовом ложе самых злобных подозрений, мы, можно сказать, просеяны реакцией сквозь частое сито... И вот теперь, когда мы добились доверия у власти и забрезжила заря кое-какой возможной обновительной работы, когда нас слушают и понимают,-- вдруг сюрприз: рабочие поспешили... Я вас уверяю: мы дали бы им понемногу все... все!.. включительно до восьмичасового дня... Почему нет? Мы делали опыты. Посмотрите, как великолепно шло это у Паскевича в Гомеле. При дешевизне рабочих рук в России трехсменный день не является таким тяжким начетом на производителя, как на Западе... Россия, господа, поверьте, такая особенная страна, что конституции в ней, может быть, надо дожидаться еще десятилетиями, но экономические реформы, даже более широкие, чем в конституционных государствах, могут быть проведены гораздо скорее -- лишь бы правительство поняло и захотело... И я думаю, что мы... Ну, словом, что у правительства есть несколько чиновников-деятелей, которые умеют делать так, что правительство понимает и хочет... Мы дали бы все, но понемногу, конечно... не делая переворотов, не пугая власть, не возмущая охранителей новшествами, бьющими по лбу, как дубиною... langsam, aber immer voran!.. {Медленно, но всегда впереди! (нем.) Русский вариант: "Тише едешь -- дальше будешь".} Уверяю вас, господа, что, если бы мы имели возможность спокойно выполнить рабочую реформу по программе нашего ведомства, то в какие-нибудь пять лет русский рабочий получил бы в своем профессиональном быту тот же уровень, который успела отвоевать для своего рабочего германская социал-демократия... Но рабочие поспешили, и я не знаю, как это впредь отразится на наших трудах... Все наши враги воспользуются этою забастовкою, чтобы уверять высшие сферы, что вот, мол, уже одни слухи о реформах революционизируют рабочую массу... Вы, мол, впустили волков в овчарню, изменников, которые под видом реформ несут в страну революцию труда и ссорят правительство с капиталом... И это судьба всех наших благих начинаний. Верит общество -- не верит правительство. Поверило правительство -- перестало верить общество... Какая-то сизифова работа: докатил свой камень до вершины -- и катастрофа: бух, он вырвался из рук и катится к подножию горы. Плетись к нему обратно и опять кати его вверх по тем же кремнистым, политым потом и кровью твоею тропам...
-- Да-с, вроде сказочки про белого бычка-с,-- возразил Хлебенный, щуря татарские глазки свои в мутно-зеленую даль равнинного волжского берега,-- а то вот тоже детки-с у нас песенку поют-с для своего ребячьего удовольствия... И запищал высочайшим дискантом: