Анимаида Васильевна вздрогнула и сверкнула глазами: что это -- наивность или оскорбление, отместка за давешнее? Но выдержала характер и холодно возразила:
-- Это очень благоразумно с вашей стороны, но возможность вашей смерти меня интересует не только тем, кому и что вы после себя оставите...
И в движении жалости, победившей обидное подозрение, рассматривала она больного и восклицала:
-- Может быть, вы правы... вам в самом деле лучше бросить дела. Уедем за границу, в Наугейм... куда велят... Это удивительно! Я вас сегодня будто впервые вижу... В какие-нибудь два месяца он ухитрился превратить себя в старика! Что же, как же вы с собою сделали? Ну говорите: что вы тут без меня делали?
Истуканов чуть усмехнулся и поднял на нее похорошевшие, голубым светом проникнутые глаза.
-- Вас любил,-- сказал он.
И в голосе его дрогнуло что-то значительное, точно -- вот-вот -- сейчас навстречу восклицаниям Анимаиды Васильевны сломится то тайное и стыдное, что тонкою стенкою отчуждения стоит между ними, прорвется правда -- признание и прощение -- ив правде любовь...
Но Анимаида Васильевна вспомнила все, что она передумала в вагоне о раздвоенной к ней любви Василия Александровича, и не узнала момента, когда можно было раздвоение спаять и два слить в одно. Властное и педантическое начало взяло верх над женским чутьем и приказало ей сказать учительно и сухо:
-- То-то вот... все ваши шелковые шалости да лиловые игрушки!
Он глухо возразил, потупленный, не глядя:-- Всякий человек вправе иметь пристрастие, которое его утешает...