-- Теперь у нас разные красивые слова в моду входят. Псевдонимы для некрасивых вещей. Эстетическими фразами замазывают скверную правду слов, которые пишутся на заборах. Но вы немолодой человек, Василий Александрович, вам поздно и стыдно верить в подлоги эстетических фраз. Какой-нибудь мальчишка-декадент, вроде Иво Фалькенштейна {"Девятидесятники", I и II.}, быть может, определил бы вашу радость как подмен Альдонсы Дульцинеей. Но я вам не обиняком скажу, что радость вашу вы найдете в энциклопедическом словаре под буквой "о", а в Библии -- в книге Бытия, главы, простите, не помню... И я решительно отказываюсь служить источником подобных радостей -- хотя бы даже только и в призраке моем... Это, может быть, не то, за что школьников секут по рукам, но не утешайте себя -- очень родственное!..

Он стоял пред нею -- все в том же волчьем повороте, но теперь подняв голову, и, когда Анимаида Васильевна встретила взгляд его обесцветившихся, мутных глаз, ей внутри себя стало жутю. Она почувствовала, что в этот момент он, захваченный врасплох, сам не знает, что сделает; -- упадет ли к ногам ее, рыдая, как пристыженный мальчишка, и утопит в слезах раскаяния разоблаченную и прощенную вину; или, как преступник, угаданный и пойманный на месте преступления, бросится душить ее, ненавистную свидетельницу и обличительницу своего позора... И почувствовала, что жуткий выбор этот сейчас только от нее, от ее мужества и выдержки, зависит... Она смело выдержала вперенный в нее взгляд, в котором, как огненные буквы электрической вывески, вспыхивали, чередуясь, убийство и самоубийство,-- и заставила страшные глаза погаснуть и опуститься...

-- Пусть и так...-- услыхала она хриплый шепот,-- но что же, кроме этого... мне дает... любовь?

Анимаида Васильевна почувствовала себя победительницей. Опасность пролетела мимо. Она гордо выпрямилась и, продолжая смотреть в упор на сгорбленного Истуканова, произнесла, опять чеканя слова, будто диктовала условия:

-- Этот упрек я принимаю. Его я, может быть, заслужила. Признаю, что мне следовало быть внимательнее к вам и не доводить вас до желания двоить меня на Альдонсу и Дульцинею. И даю вам слово, честное мое женское слово, что этого больше не будет, но и вы мне должны обещать, что не будет больше того... лилового бреда...

Она смело подошла к Истуканову, как укротительница к усмиренному зверю, и положила обе руки на плечи его.

-- Дорогой мой друг,-- ласково и мягко сказала она,-- старый вы мой, сумасшедший вы мой Васенька!.. Поймите же вы, что я хочу, чтобы нам обоим вместе было хорошо, дружно и уютно... Я много думала и надумала... И -- как хотите, верьте мне, не верьте, а пришла я к тому заключению, что я вас, моего старого чудака Васю Истуканова, люблю гораздо больше, чем не только вы почитаете, но и чем сама я воображала.. Ведь двадцать лет, Вася!.. Нам с вами не разъединяться, а соединяться надо -- сковывать свои отношения крепче и крепче, чтобы жизнь уходящую вместе дожить... ведь у нас дочери... две дочери, Василий Александрович!..

-- Вы мне забыть об этом велите...-- тихим хриплым звуком отвечал он.

-- Неправда,-- спокойно возразила она.-- Я только не хочу вас мужем. Но отцовства вас лишать и не хочу и не могу. И от того, что вы мой любовник, отрекаться совсем не намерена. Ни перед кем... слышите вы: ни перед кем!.. Ни вывесок, ни отречения... Почему я ненавижу идею о замужестве, я объяснила вам десятки раз. И сегодня тоже мы говорили...

-- Вы стыдитесь меня,-- печально и тяжело задыхаясь, твердил Истуканов,-- простите, если я ошибаюсь и обвиняю вас ложно... Но мне так кажется... я годами привык так думать, что вы стыдитесь меня...