Затрещал звонок.
-- Это, наверно, Алевтина поспешила по моей телеграмме,-- сказала Анимаида Васильевна, посмотрев на часы и в ответ на вопросительный взгляд Истуканова.-- Так слушайте, Василий Александрович. Коротко и ясно. За исключением брачной зависимости, союз -- в какой форме вам будет угодно. Пустые страхи и выдумки выбросьте из головы. Я -- та же, что и была прежде. Прежде всего своя, а после того, как своя,-- ваша. Я ваша, дети мои ваши, дом мой ваш, постель моя ваша. А лиловые призраки и шелковые бреды -- вон! Серьезно и решительно говорю. Хочу вас уважать и не хочу делиться с собственною тенью своей любовью, мне одной принадлежащей. Вы видите: и я могу быть ревнива...-- засмеялась она уже через плечо, радостно, с распростертыми объятиями спеша навстречу Алевтине Андреевне Бараносовой, которой рослую красивую фигуру она заввдела через двери входящею в соседнюю комнату...
Оттуда послышались их оживленные восклицания, смех и спешный, перебивчивый говор двух дам, долго не ведавшихся в то время, как произошли важные для обеих события.
А Василий Александрович, оставшись один в вечереющей комнате, полной отблесков розового заката прекрасного дня, долго стоял, вперив тяжелый, едва сознательный взгляд в письменный стол Анимаиды Васильевны, с которого бессловесно смотрели на него из золоченых рамок грустный Тургенев с белою прядью на лбу; косматый Рубинштейн, нахмуренный, с углами глаз, опущенными к вискам; опрятный, доброжелательный, седенький и редковолосый джентльмен Чайковский... все с любезными автографами!.. Сухая старуха с умными глазами, железными скулами, строго сжатыми губами -- покойница Клавдия Алексеевна, мать Анимаиды Васильевны... И кабинетный портрет молодого человека, в бархатном черном пиджаке, обшитом тесьмой, и отложных воротничках, как носили лет пятнадцать тому назад, в начале восьмидесятых годов, худолицего под буйною гривою черных кудрей, большелобого, с красивым профилем Демона и недоброю, умною насмешкою в пронзительных глазах и луком изогнутых под небольшими усами, преступных губах...
Истуканов, сам не зная почему, потянулся к давно знакомому портрету этому и, взяв в руки, долго всматривался в давно знакомое странное лицо, которого он не любил, машинально перечитывая давно знакомую дерзкую надпись крупным, но осторожным почерком человека, думающего о том, что пишет:
Анимаиде Васильевне Чернь-Озеровой.
Qui vit sans folie n'estpas si sage qu'il crout.
La Rochefoucauld {Кто живет без страсти, тот не так мудр, как кажется. Ларошфуко (фр.).}.
От
Антона Арсеньева.