Знаменитый Платон в это время был полугрупом. В "Наполеоне -- Пугачеве" ("1812 год") было рассказано, как Ростопчин заставил едва живого старика приводить к вторительной присяге московских обывателей, когда они требовали раздачи оружия из арсенала Вообще, Ростопчин с развалиною великого человка не церемонился и довольно нагло мешал его имя в те свои "разные маленькие средства для занятия и развлечения умов в народе", которые сам же характеризовал "самыми пошлыми выдумками". "Наиболее распространилась по России, среди простого народа, сказочка в моем вкусе, которой в одно утро я приказал напечатать 5 т. экземпляров и продавать по грошу штуку. В ней я описывал встречу митрополита Платона с престарелым иноком, который почтительно приблизился к нему за благословением и, сказав, что возвратился сражаться в русских рядах, исчез в глазах всех присутствовавших, оставив по себе сияющий след. А надо заметить, что св. Сергий, бывший монахом в Троицком монастыре, где и покоятся его мощи, сражался в войсках Дмитрия Донского против орды татарина Мамая и остался победителем". Ясно, что самовластный Ростопчин распорядился авторитетом Платона, даже не потрудившись предварить последнего, что он обязан иметь небывалое видение, так как ученый и умный Платон, конечно, никогда не согласился бы, чтобы от его имени распространяли басню, будто св. Сергий сражался в Куликовской битве: это значило сразу похоронить "видение" в мнении духовенства и благочестивцев, возбудить насмешки старообрядцев и пустить в народ не "средство для занятия и развлечения умов", но еще новый соблазн... Он-таки и был, вопреки хвастовству Ростопчина.

О самом Платоне Ростопчин говорит с презрительным снисхождением, как о человеке, совершенно разрушенном и лишенном всякого самостоятельного значения. "Государь отправился в церковь и встречен был на паперти епископом Августином, викарием митрополита Платона. Последний удалился в небольшой монастырь, построенный им в 60-ти верстах (15 лье) от Москвы; он имел уже несколько параличных припадков, так что даже очень плохо владел языком. Болезненное состояние это не помешало ему прислать из своего уединения икону св. Сергия с приложением прекрасного послания, в котором он предсказывал государю славное окончание войны, сравнивая его с пастырем Давидом, а Наполеона -- с Голиафом. Но то были другие времена. Наполеон не принял бы (подобного) вызова и не такой был человек, чтобы дать убить себя из пращи". В воспоминаниях И.М. Снегирева сохранилась примечательная картина последних дней этого былого умницы-человека, который дожил до того, что сам себе в стал в тягость. Когда семья Снегиревых, бежав из Москвы от Наполеонова нашествия, прибыла в Махрищский монастырь (в 30 верстах от Троице-Сергиевской лавры), она нашла там Платона, перевезенного из Вифании, по опасению, что Сергиев посад и Троицкая лавра могут быть заняты французами. Узнав о приезде Снегиревых, Платон послал им обед со своего стола.

"Батюшка после обеда ходил со мною благодарить его за такое родственное участие. Первое его слово было: "Куда делся злодей?" Батюшка, думая, что это относится к Наполеону, отвечал: "В Москве".-- "Нет, нет, я спрашиваю о твоем злодее-кучере". Надобно сказать, что наш крепостной кучер, обокравши нас, убежал; в то время уже разнеслась в простом народе пущенная Наполеоном молва, ко вреду России, что он даст крепостным волю. "А Бонапарту с ватагою своей,-- продолжал Платон с расстановкою,-- несдобровать и в Сергиевой обители не бывать. Слышишь, я ведь не велел убирать там мощей и драгоценностей. Бонапарт восстанет на святыню, а святыня против него. Куда ему устоять". Потом, как бы бы обращаясь на самого себя, сказал: "Каков же стал теперь Платон, хуже богоделенного старика!"

Два месяца спустя -- 11 ноября 1812 года -- Платон умер. Авторитет этого иерарха, хотя и жил старою памятью, а не новым делом, был, действительно, огромен, судя по впечатлению, которое произвела его смерть даже в такое полное волнений и тревог время. "Почтенный старец! В какое время он оставил свою паству! Когда Москва по Божию попущению лишалась славы и красы своей, тогда и пастырь ее сделался безгласен, бездыханен, неимущ вида, ниже доброты! Россиянин, а более житель разоренной столицы, оплакивая следы опустошения Москвы, прольет горчайшие слезы, лишившись Московского пастыреначальника, незабвенного для христиан, пользовавшихся сладостным его учением, а более для духовенства, поставленного им на степень, приличную священному сану. Вечная ему память!" (Дневн<ик> П.В. Победоносцева). Носилась упорная молва, будто во время пребывания Наполеона в Москве Александр тайно был у митрополита -- для "советования" с ним...

Таким образом, даже главная духовная сила России оказалась полезною лишь настолько, поскольку ею воспользовались помимо ее ведома и воли. Неудивительно, что наглядность этого равнодушия приводила власти в подозрительное настроение. Варлаам Шишацкий был один, но правительство и, в особенности, сыскной патриотизм тогдашних "истинно-русских" людей воображали, буцто их много, и довольно усердно их разыскивали, окружая подозрениями часто совершенно невинных людей. Пример тому мы видели на арх. Михаиле Черниговском.

Принадлежность, по происхождению, к духовному званию Сперанского, которого дворянство, с в. кн. Екатериною Павловною и Ростопчиным во главе, громко обвиняли в наполеонизме и государственной измене, как бы отбросила тень свою и на сословие, из которого вышел этот государственный человек. Уже когда Сперанский, сломленный интригою, отправлен был в ссылку и жил в Нижнем Новгороде, здешние сношения его с духовенством не дают спокойно спать Ростопчину. 23 июля 1812 года Ростопчин пишет государю: "Не скрою от вас, Государь, что Сперанский сблизился с архиепископом Моисеем, известным почитателем Бонапарта и хулителем Ваших действий {Из этого доноса ясно, что архиерею достаточно было мало-мальски быть серьезным и самостоятельным человеком, чтобы светская власть уже смотрела на него зверем и ревниво подозревала его во всяких коварствах. Автор "Истории нижегородской иерархии", митр. Макарий, желая обрисовать необыкновенную прямоту и безбоязненную откровенность преосв. Моисея Близнецова-Платонова, даже в то время, когда еще он был при митр. Платоне маловлиятельным иеромонахом Троицкой лавры, рассказывает, как о каком-то особенном подвиге мужества, что однажды, когда Платон осматривал в Лавре новый колодезь и когда на снисходительное замечание митрополита о добром качестве воды, наместник, ректор академии и все окружавшие владыку отведывали и хвалили эту воду, один только Моисей осмелился сказать прямо, что она никуда не годится, и сверх общего ожидания получил за свою прямоту великодушное одобрение владыки (Знаменский). Серьезность столь смелого подвига, пожалуй, заставит улыбнуться людей нынешнего века, но надо принять во внимание условия эпохи, когда властное самодурство принимало даже ничтожнейшие противоречия как злейшие оскорбления, направленные к ущербу архипастырского престижа. Времена эти только недавно отошли в область преданий. Да и совершенно ли отошли?}. Сверх того, Сперанский, по своей известности и лицемерному образу действий, прикидываясь богомольным, приобрел расположение жителей Нижнего. Он успел их убедить, что он жертва его любви к народу, которому он старался доставить свободу, и что вы им пожертвовали своим министрам и дворянам". Лица эти, по-видимому, окружены были бдительным надзором. Месяц спустя, государь получил о них же рапорт от нижегородского вице-губернатора Крюкова: "6 числа настоящего месяца, в день Преображения Господня, когда я был на Макарьевской ярмарке, здешний преосвященный епископ Моисей по случаю храмового праздника в кафедральном соборе давал обеденный стол, к коему были приглашены и некоторые из губернских чиновников. После обедни тут был и тайный советник Сперанский, обедать, однако же, не оставался; но между закускою он, занимаясь с преосвященным обоюдными разговорами, кои доведя до нынешних военных действий, говорил о Наполеоне и об успехах его предприятий; к чему г. Сперанский дополнил, что в прошедшие кампании в немецких областях, при завоевании их, он, Наполеон, щадил духовенство, оказывал ему уважение и храмов не допускал до разграбления, но еще для сбережения их приставлял караул, что слышали бывшие там чиновники, от которых о том на сих днях я узнал". Сперанский как большой поклонник гения Наполеона действительно и думал так, и даже писал -- около того же времени, 14 сентября, к своему зятю, протоиерею села Чер-кутина Владимирской губернии, который хотел, спасаясь от французов, приехать с его матерью к нему в Нижний Новгород: "Не слушайте бабьих басен, будто на духовный чин нападают -- совсем нет. Какой стыд бежать от пустого страху и как вам после к своим прихожанам показаться!" Но Сперанский был в этом случае не очень-то прав. Во-первых, встретив в России вместо привычной уступчивости "варварские способы войны", французы и сами обучились варварствовать. Любопытно, что постоянный повод к столкновению между ними и духовными русскими лицами -- носимые последними длинные волосы и борода. По этим признакам французы упорно принимали их за переодетых казаков и, в этом заблуждении, жестоко их били. Об этом упоминают даже официальные настоятельские донесения о московскихмонастырях во время нашествия французов, собранные кн. А.Н. Голицыным в 1817 году по поручению государя,-- и множество других источников.

А, во-вторых, оставшееся по селам духовенство, наряду с дворянством, было в опасности от революционно настроенных крестьян. В этом отношении очень любопытен рассказ, записанный в 1851-1852 гг. известным К.Н. Леонтьевым со слов дьякона села Спасского-Телепнева (под Вязьмою, Смоленской губернии). "Сидели мы все дети с батюшкой и с матушкой поздно вечером и собирались уже спать, как вдруг слышим, стучатся в ворота.

-- Отопри, хуже убьем.

Матушка перепугалась, и мы все как обезумели от страха, а мужики ломятся. Уже не помню я, вломились ли они или сам батюшка им решился отпереть, только помню, как вошел народ с топорами и ножами и всех нас мигом перевязали, матушку на печке оставили, нас по лавкам; а батюшку взяли за ноги да об перекладину, что потолок поддерживает, головой бьют. Изба наша, конечно, была низенькая, простая. Вот они бьют отца моего головой об бревно и приговаривают: "А где у тебя, батька, деньги спрятаны; давай деньги!"

-- Какие деньги! Была самая малость.