-- Образумься! Бессовестный ты человек! Тут неприятель подходит, а ты, христианин, православный, грабительством занимаешься. А если вернется благополучно Петр Матвеевич и узнает, что тебе тогда будет?
А мужик ничуть не испугался, погрозился на батюшку топором и говорит:
-- Ну ты смотри, я тебя на месте уложу тут. Я и Петра Матвеевича теперь не боюсь, пусть он покажется, я и ему брюхо балахоном распущу...
Вот какая дерзость!
Батюшка ужаснулся и ушел от него".
И так разорение от своих продолжалось. "Входили в дом крестьяне и делали что хотели. Была, например, у дедушки вашего одна комната; кабинет, что ли, не знаю; обита вся по стенам и по потолку клеенкой на зиму для тепла. Клеенка эта была прибита цельными полосами от пола вверх через потолок и на другую сторону вниз опять до самого пола... Кругом около потолка небольшим карнизом было обведено. Так вот я сам, своими глазами видел. Знаете, детство, любопытствуешь, везде бегали с братьями. Обломали мужики верхний карниз; подрежут снизу клеенку, да так возьмут руками за один конец и отдерут все до другого конца безжалостно".
Безразличие, за кого стоять, сказалось и в духовенстве, оставшемся в Москве, покуца она была занята Наполеоном. В этом отношении выразителен рассказ очевидца, штатного служителя Семена Климыча, записанный Н.П. Гиляровым-Платоновым и напечатанный в "Р<усском> арх<иве>" 1864 года: гарантированный редакцией двух патентованных патриотов, как Гиляров-Платонов и Бартенев, да и сам по себе, наивностью тона и откровенностью подробностей утверждающий свою правду, рассказ этот свидетельствует, что монастырские штатные служители жили с французами вообще не в худых отношениях; о казаках Климыч поминает куда хуже, чем о своем французском постое. Но вот из этого рассказа подробность обличительная: "За красным вином ходили к Щербатову отец протопоп и я; как придем к генералу, то часовой трость возьмет, и он пойдет к генералу; а я останусь у крыльца, покуда чаю напьется, а как первый раз ходили, то генерал что-то написал и велел мне часовому, чтоб пришпилить к шляпе моей, значит, чтобы никто не мог отнять, а мука еще велась у казначея для просвир, служба была в Соборе с благовестом, служил отец протопоп с диаконом; а пели монахини. Н а чальники спросили, кого за обедней поминать, Наполеона или Александра, то ска-зал: "Вы поминайте своего императора. Еще вы не совсем наши", (Ср. выше с поведением Даву в Могилеве.) Что французы не требовали от духовенства измены своим верноподданническим чувствам, свидетельствуют многочисленные показания. В том числе -- "рапорт кавалерского полка архиерея Михаила Гратинского армии и флота обер-священнику Иоанну Семеновичу Державину от 5 декабря 1812 года". Пр. Гратинский при поспешном отступлении русской армии через город Москву оказался отсталым и, будучи принят управляющим княгини Глебовой-Стрешневой, долго скитался, вытесняемый пожарами, по многочисленным московским домам этой магнатки. В половине сентября стал он известен французской полиции и "решился я просить позволения открыть богослужение и от французской полиции получил оное. Комендант генерал Миллио дал мне билет, а для безопаснейшего священнослужения дан был и караул, состоящий из двух содцат. Для богослужения избрал я верхнюю церковь архидиакона Евпла. Сентября 15, в самый день коронации благочестивейшего государя нашего императора Александра Павловича, при многочисленном по первому уцару колоколов стечении оставшегося в Москве народа, начал отправлять я богослужение; после коего о здравии монарха нашего и всей его императорской фамилии отправлено было молебствие с коленопреклонением, на коем более часа, во все то время, когда народ прикладывался ко кресту, пето многолетие и продолжался колокольный звон. Вся церковь омыта была слезами. Сами неприятели, смотря на веру и ревность народа русского, едва не плакали. В самое короткое время, в два дня служения моего, усерднейшими христианами принесены были в церковь серебряные и вызолоченные сосуды, до 10 пудов свеч и ладана, вина, муки на просфоры и разной церковной утвари довольное количество. В сем храме, до возвращения в Москву той церкви священника, каждый день отправляемо было мною богослужение". Таким образом, побуждающими причинами к справкам, кого поминать государем -- Александра или Наполеона, приходится считать просто служебное усердие не по разуму да привычку повиноваться предержащим властям, не разбирая, кто они -- имели бы власть и силу приказывать. Кстати, отметить надо, что французы -- в том числе и сам Наполеон -- понимали политическое значение царской ектений. По рассказу кн. С.М. Голицына, записанному М.П. Полуденским, "кощапри императоре Наполеоне был русским посланником граф Петр Александр<ович> Толстой, то однажды Наполеон сказал ему: "В Москве и Петербурге есть католические церкви, в ксгго-рыхпоминаютрусского императора, то почему не поминают меня в русской церкви, находящейся в Париже? Я хочу, чтоб за меня молились и в русской церкви, как в католической московской и петербургской молятся за русского государя. Результат этих слов был тот, что в русской церкви в Париже за большим выходом поминали после Александра Павловича и царской фамилии --Наполеона".
Воспоминания духовных лиц, оставшихся на местах своих во время неприятельского нашествия, довольно многочисленны, что и естественно: какому же классу обывательства и не писать было, как наиболее грамотному и досужему? Но большинство их однообразно и малонаблюдательно и, чем более живы и правдивы воспоминания, тем более они субъективны и узки. Вследствие этого в большинстве случаев они являются как бы комическим элементом в трагедии, рисуя нечто бесконечно жалкое, страдающее наравне со всеми, даже иногда больше других, но тем не менее нет-нет да и вызывающее улыбку. Таковы воспоминания московского священника (Успенского собора) Божанова, монахов Донского монастыря, монахинь Девичьего и Вознесенского монастырей и др. Во многих случаях ясно слышатся у страдальцев этих преувеличения, а иногда и преднамеренная ложь. Последняя вступает в свои права, по преимуществу, тогда, когда обстоятельства французских насилий и грабежа подозрительны, и сдается, что
На волка только слава,
А ест овец-то Савва...