Это предположение утверждается только что опубликованным ("Р<усская> ст<арина>", 1914) письмом старообрядца Ивана Маркова, объяснявшего одному из своих провинциальных братьев по вере, каким чудом уцелел от Наполеоновского нашествия Преображенский старообрядческий богадельный дом.
Из этого письма, к слову сказать, разрушающего пресловутую легенду об "измене" старообрядцев, ибо "измена" эта ничуть не перешла границы того же безразличия к власти предержащей, которое, как мы видели, оказывало зачастую и православное духовенство. Французы, конечно, не были такими глубокими богословами, чтобы различать в занятой ими Москве, какой православный -- старообрядец, какой -- никонианец. Приехав на Преображенское кладбище, они просто осведомились о назначении его зданий и, узнав, что это богоугодное заведение религиозной общины, отнеслись к ним с уважением и приставили караул охранять обитель от мародеров. "А о вере, и исповедании, и согласии никакого ни спросу, ни истязания не было". На старообрядцев был донос, буцго они скрывают на Преображенском кладбище большие капиталы и съестные запасы. Поэтому французы подвергли богадельню обыску. Убедившись, что донос был ложный, "по сем пошли в моленную на вороты. И тогда случилось в самую вечерню, и смотрели они на святые иконы, и чин церковный с великим прилежанием, и главами своими зыбали. И тако возвратились назад и между собою разговаривали на своем языке, что это добре. Это шпиталь. А от нашего императора приказу нет раз-зорять больницы и все убогие места. И с тем поехали от нас, а караульные остались у нас. И приказали им накрепко соблюдать наше место от всяких праздношатающихся солдат и никого не пущать. И тако они по приказу своих начальников и сохраняли нас с великим прилежанием. А стояли не все одни, но переменялись на каждый день: то те, то другие". Итак, от Наполеона был строгий приказ не разорять больниц и богаделен. Этим объясняется, что вместе с Преображенским богадельным домом были сохранены: православная матросская богадельня, Шереметевская и Голицын-ская больницы и Лефортовский госпиталь. В Екатерининской императорской, у Матросского моста, богадельне стоял так же, как и на Преображенском кладбище, караул французских войск. Несомненно, такие караулы стояли и во всех других больницах и богадельнях (А. Панкратов).
Но и помимо случаев, когда за счет неприятельской репутации надо было выкупать свою собственную недобросовестность, усиленному расписыванию понесенных несчастий, издевательств и увечий, а, соответственно, и преувеличенно крепкой ругани на неприятеля, содействовали две прямые и немаловажные причины: 1) раздача пособий потерпевшим от нашествия, 2) необходимость уберечь себя от подозрительного сыска. "Горько было от неприятелей,-- говорит в своих "Записках" сын вышеупомянутого о. Никифора Мурзакевича,-- но горше пришлось терпеть оставшимся в городе жителям от своих приезжих соотечественников. В чем только несчастных ни укоряли: и в измене, и грабительстве, и перемене веры, тогда как сами бесцеремонно все предавались захвату оставшихся неприятельских обозов. Постои военные и всякие властелинские обременили уцелевшие дома. В нашем доме поселился губернский предводитель Воеводский. Этот герой за раздачу пособий разоренным сначала был пожалован Владимирским крестом, потом за обнаруженное лихоимство был уцален от должности. На его счет кто-то импровизировал:
О Господи! Ты спас разбойника на кресте,
Теперь предстоит другое горе:
Спаси ты крест на воре" {*}.
* Впоследствии в несколько измененной редакции применялось к пресловутому графу П.А. Клейнмихелю и многим козырям той же колоды.
Возвратившиеся из бегства трусы словно хотели самих себя оправдать или злость срывали на несчастных, которые дважды прошли сквозь строй двух великих армий и в большинстве сами не понимали, как они еще уцелели, остались не растоптаны ни чужими, ни своими.
Разорение духовенства было большое -- тем больше, что, по-видимому, подобно дворянскому, могло быть двойным, как то хорошо показывает вышеприведенный рассказ, записанный К.Н. Леонтьевым: не грабил неприятель, так грабили свои. Помощь пострадавшему духовенству была произведена из средств духовного же ведомства. Комиссия духовных училищ,-- бывшая в эту эпоху (после 1806 года) центральною силою и душою синодального управления,-- движима будучи усердием к общему благу и состраданием к бедствиям, понесенным вторжением врага в пределы нашего отечества, постановила: "На исправление соборов, церквей, монастырей, училищных зданий и домов священноцерковнослужигелей, кои разорены врагом в самой Москве, в Московской и других губерниях, где войска его проходили, отделить три миллиона пятьсот тысяч рублей. Сумму сию по внутреннему Святейшего Синода по епархиям распоряжению предоставить в полное и совершенное его ведение с тем, что по назначению его потребное количество денег неукоснительно из Комиссии будет отпускаемо". На этот капитал, распорядителем которого явился Феофилакг Русанов Рязанский, должно было возродиться духовенство губерний Могилевской, Минской, Смоленской и отчасти Калужской. На Московскую была выделена специальная ассигновка из того же источника -- в 621 700 р. Но на руки и Феофилакту денег было выдано немного (всего около 15 000 рублей), да 5000 р. он имел из царского кабинета. "Выданная преосвященному Феофилакту сумма на пособия оказалась такою незначительною, в сравнении с числом лиц пострадавших и с их неотложными нуждами, что он должен был отыскивать другие источники пособия и при всем том вынужден был назначить пособия в таких ограниченных размерах, что Синод предписывал ему удваивать и утраивать назначаемые им выдачи -- на пропитание священноцерковнослужигелей и вдов духовного ведомства, на починки поврежденных церквей и монастырей, устройство или возобновление священнослужительскихдомов, на обсеменение полей весною, на воспособление монастырским крестьянам и пр. В то же время он предложил преосвященному Смоленскому, по настоящему состоянию епархии, двойные и тройные причты упразднить и однопричтовые малоприходные церкви приписать к другим ближайшим селам, а священнослужителей оных помещать по желанию их на другие открывающиеся вакансии; и до времени удержаться от рукоположения вновь священнослужителей и определения новых причетников".
Иначе и быть не могло. Громадные патриотические пожертвования легко было писать на бумаге, но осуществить их комиссия духовных училищ не имела средств. Ее капитал составлялся из церковных экономических сумм и свечного дохода Первые, до 1806 года, патриархально хранились где в церквах, а чаще у именитых прихожан, преимущественно дворян-помещиков, которые привыкли оперировать церковными суммами как своими собственными. Поэтому указы 1806 и 1808 гг. (два: мартовский и июньский), отстранившие светских людей от распоряжения церковными суммами и предписавшие духовенству сдать последние через консистории в кредитные учреждения, были встречены в приходах крайне враждебно. За возвращение церквам взятых из них денег духовным властям пришлось вести с прихожанами только что не войну, притом имевшую слабый успех, даже при содействии властей гражданских. Достаточно буцет указать для примера, что воронежская консистория добилась покрытия недоимки только угрозою "до взыскания служение в церквах запретить и церкви запечатать". Ввиду такого противодействия прихожан этот источник дохода комиссии не давал ей даже 73 ожидавшихся поступлений. В 1811 году, "когда комиссия духовных училищ распорядилась все церковные суммы, какие были доселе представлены из разных мест в банки, слить в одну общую сумму и привести к одному сроку, оказалось, что вместо следовавших по расчету 4-х милл. с лишком в действительном сборе оказалось только 1 223 606 р. 50 1/2 к." (Знаменский) {"Собирание недоимки продолжалось не только при имп. Александре, но и в царствование Николая I. В 1827 г. ее числилось за церквами 278 560 р. Чтобы не потерять этой суммы по милостивому манифесту 1826 г., комиссия выхлопотала именной указ о прекращении взыскания только тех церковных денег, которые прихожане употребили на церковные нужды, а остальные все взыскивать по-прежнему. Взыскание это продолжалось до 1830-х годов" (Знаменский).}.