Свечной сбор, рассчитанный на 3 миллиона рублей в год, также обманул ожидания. 1812-й год, когда народ усиленно молился по церквам, дал maximum свечной доходности: 1211 500 р.
В остальные годы, между 1811-1817, свечи давали и того меньше. Из этих цифр совершенно ясно, что на бумажные пожертвования комиссия духовных училищ и мота, и имела право быть очень щедрою, но наличных денежных сумм у нее не хватало даже на жалкое прозябание ее собственного дела. К 1815 году, "когда ее каптал должен был по расчету комитета возрасти до 24 949 018 р., он едва мог дойти до 15 милл. Это было форменным банкротством, в результате которого комиссия, под скромным названием своим скрывавшая полномочный комитет для экономической реформы духовного сословия, принуждена была и в самом деле завять и сузиться в обыкновенную комиссию по училищному делу".
В заключение мне остается сказать лишь несколько слов о настроениях духовенства, стоявшего далеко от театра военных действий. Так как здесь дело сводилось к слову, то, понятно, в этой области второе русское сословие оказалось не только не ниже первого, но даже значительно выше,-- ввиду того, что духовное просвещение и красноречие поставлены были на Руси в данную эпоху почти блестяще благодаря митрополиту Платону. Образованнейший человек и великий оратор, требовавший от монаха, чтобы он был мыслителем и поэтом, Платон отразился, как в разнообразных зеркалах, в бесчисленных учениках своих,-- от крупных сил до малых. Перепечатывая из щукинской коллекции документов 1812 года наивнейшую записку священника (московского Успенского собора) Божанова, издатель "Русского архива" г. Бартенев сделал справедливое примечание, что даже в этом простодушнейшем человеке, который, вдобавок, видимо, далеко не из орлов умом, живо сказался типический ученик Платона: охотник пофилософствовать в самую трудную минуту жизни, сложить стишок, подметить картину природы и т.д.-- и все это облечь в красивую, эффектную, истинно риторическую форму, говорящую о переводе на русский язык изящной латинской речи... Юморист, поэт и философ, Божанов, рассказав о всех бедах, которых он натерпелся, не мог удержаться, чтобы затем не превратить рассказ свой в эпическую поэму, под заглавием:
Тоже,
да
выворочено наизнанку.
Стихи правильны, но безжизненны: типическое семинарское упражнение на тему по пиитическим примерам XVIII века. Но любопытно то обстоятельство, что ужасы и лишения, в которых маялся Божанов, даже в то время, как он их терпел, не отняли у него поэтических настроений... После долгой голодовки, побоев, нищенства, он отлично устроился было в Рождественском девичьем монастыре, который строго охранялся французами. "Ибо остановившийся в их монастыре неприятельский начальник столь был человеколюбив и снисходителен, что, видя их смиренную, убогую и святую жизнь, дал твердое и верное обещание, что он не допустит сожигать их келиев, производить грабеж и чинить какое-либо оскорбление. К великой чести достойного сего воина служит, что он свято и верно выполнил свое обещание; и сей слабый, немощный и беззащитный преподобных дев лик во все его пребывание в обители ни малейшего не терпел притеснения". Но родственник, причетник с Данилова кладбища, уговорил Божанова прийти похоронить его сестру, умершую "от мучения врагов". "Не согласился бы я на его предложение, ежели бы причины его вызова не были столь важны и не касались моей должности". Божанов отправился в путь, попался в руки французов, которые заставили его носить какие-то "тягости", счастливо бежал от них вброд через Москву-реку, переночевал у знакомого священника, а на другой день пошел-таки хоронить покойницу, к которой зван. "Итак, рано встал я и чрез Крымский мост мимо Донского монастыря пришел на помянутое кладбище благополучно: ибо враги по утрам предавались крепкому сну и по улицам очень редко бродили. Здесь по пришествии первее исповедывал священника Василия Яковлева, потом отпел по чиноположению нашего вероисповедания усопшую и предал общей нашей матери-земле, которая всех нас единого по единому в лоно свое восприять имеет". А -- третьим делом -- сел и сочинил стихи:
Друзья-приятели и родственники милы!
Ударит час -- и мы не избежим могилы.
О други близкие толь сердцу моему!