Любопытно, что за всем тем могилевское духовенство за свое отступничество не пострадало сколько-либо значительно. Случилось буквально то, что Варлаам себе напророчил: он один расплатился за всех. С него сняли архиепископство и священство и заточили его в Новгород-Северском монастыре Черниговской епархии, а "участвовавших в таковом же с ним преступлении священнослужителей" положено было,-- по Высочайше утвержденному докладу Святейшего Синода от 19 мая 1813 года,-- лишь "привесть всех вновь к присяге на всеподданническую верность законному своему государю и разрешив священнослужение, кому оное было запрещено, поручить потом очищение совести их духовным их отцам, но таким, которые с ними в противозаконной присяге не участвовали". Хотя Феофилакт уверяет в своих докладах обер-прокурору Св. Синода князю А.Н. Голицыну, будто Варлаама "и прежде не любили, а теперь и светские, и духовные восстали против него, иные для прикрытия своего вероломства, а другие из чистых побуждений",-- однако, по-видимому, старый архиерей имел в Могилеве своих защитников -- и даже очень деятельных. Настолько, что Феофилакт серьезно опасался за судьбу документов по процессу Варлаама: "Успокойте меня,-- писал он Голицыну 16 января 1813 года,-- дошли ли до вас бумаги мои? Я отдал их на почту с распискою; но после узнал, что и сам почтмейстер с своим помощником присягали на верность Наполеону. Взять же их с собою в Смоленск не отважился, для того чтобы не отбили их у меня на дороге и с самим мною не сделали бы чего". Что касается обвинителей Варлаама, Феофилакт не скрывает, что многие из них усердствуют из личных целей. "В Могилеве ничто так меня не затрудняло, как упрямство преосвященного Варлаама, которого, для облегчения тамошней консистории, прошу покорнейше, ваше сиятельство, или вызвать в С.-Петербург, или перевесть в другую какую-нибудь епархию". Таким образом, Варлаам, хотя и подследственный, не был ни под арестом, ни под запрещением, и даже имел полную возможность агитировать против Феофилакта. Последний хвалится Голицыну (2 января) тем, что, только внезапно нагрянув, уцалось ему захватить в могилевской консистории обличающие измену бумаги "и немало хитростей было употреблено, чтоб выманить их из моей канцелярии". От вызова архиерея в Петербург или перевода в другую епархию до предполагаемого лишения сана, конечно, тоже еще далеко. Эта мягкость или нерешительность следовательских действий объясняется следующими строками в том же (от 2 января) письме Феофилакта: "По гражданской части все следы закрыты, и гражданский губернатор граф Толстой, зная совершенно, кто был изменником, поневоле продолжает служить с ними. Великий соблазн, ежели по духовной только части присягавшие на верность чудовищу, восприимут мзду свою, а светские останутся в службе наряду с истинными верноподданными".

Значит, удовольствовались минимумом того, что должны были и хотели сделать, как максимумом того, что оказались в состоянии сделать, по смутному и враждебному настроению окраины.

Примечательно и то, что обряд снятия с Варлаама епископского сана решено было произвести не в Могилеве, где было бы ему естественно и внушительно быть -- по месту преступления,-- а в Чернигове. Очевидно, боялись какого-либо скандала со стороны могилевских сочувственников Варлаама. Форма позорного обряда была предписана свершавшему его черниговскому архиепископу Михаилу с мельчайшими подробностями: "Когда архиепископ Варлаам доставлен к нему будет, в то время по сношению с гражданским губернатором назнача день, собрать в кафедральный собор монастырских настоятелей и городское духовенство, а потом, введя в оный его, архиепископа, в полном архиерейском облачении и поставя посреди церкви, объявить прочтением чрез консисторского секретаря высочайше конфирмованный доклад, а по объявлении, сняв с него чрез ключаря с протодьяконом все архиерейское облачение с знаками ордена св. Анны I ст. и возложа приличное монаху одеяние, обязать подпискою, чтобы он отныне впредь не токмо архиереем, но ниже иеромонахом отнюдь ни под каким видом ни письменно, ни словесно не именовался и не писался". Для архиепископа Михаила Черниговского, быть может, обряд этот был тоже уроком и испытанием, так как он был масон, и Ростопчин,-- голос ультрапатриотической партии Тверского двора в.кн. Екатерины Павловны,-- доносил на него царю даже как на иллюмината-мартиниста. "Обратите внимание, Государь,-- пишет он Александру от 13 ноября 1812 года,-- что Черниговский архиепископ Михаил предан мартинистам и что они всячески будут стараться, чтобы он был назначен на московскую кафедру".

Из всех загадочных и зыбких фигур, которыми история Отечественной войны изобилует в гораздо большей степени, чем в XIX веке принято было учить и предполагать, архиепископ Варлаам Шишацкий -- едва ли не самая странная и непонятная. Чего хотел этот беспричинный наполеоновец? К чему он стремился, когда остался в городе? Почему -- после русских побед,-- предчувствуя верную кару со стороны русской власти, не последовал за отступлением французской армии? С тех пор, как история 1812 года вышла из фазиса панегирического и перешла в фазис научного изучения, случай архиепископа Варлаама не раз беспокоил любопытство исторических исследователей. Уже 30 лет тому назад пытался разъяснить эту загадку А. Ф. Хойнацкий ("Ист<орический> вестн<ик>", 1881). Но в конце концов она так и осталась недоуменным пятном на фоне летописи 1812 года. С чего-то человек изменил, с чего-то покаялся. Чего-то искал и ждал, но не нашел и не дождался. И, не найдя и не дождавшись, оробел, растерялся и пропал. По малым следам, которые он оставил в мемуарах эпохи, видно, что современники этой темы не любили и придерживали язык за зубами, пока она не исчезла, расплывшись в мутных легендах. В старых исторических трудах об эпохе Отечественной войны могилевские измены тоже тщательно замалчивались. Даже в огромных томах капитальной работы Шильдера об Александре I, принадлежащей к девяностым годам, нет ни имени Наполеонова архиерея Варлаама Шишацкого, ни хотя бы намека на то, что угораздило этого архипастыря натворить.

* * *

Движение Наполеоновой армии на Смоленск вызвало в последнем панику не сразу. Пребывание в городе государя (9 и 10 июля), ободряющий рескрипт, данный им на имя смоленского еп. Иринея, а главное, успокоительные письма главнокомандующего русскою армией ген. Барклая де Толли к губернатору и предводителю дворянства задержали начавшееся было бегство обывателей из города до 3 августа, когда Наполеон остановился уже на ночлег в семи верстах от Смоленска на архиерейской даче "Новый двор". Тогда население хлынуло из Смоленска потопом и впереди всех бегущих оказались губернатор барон Аш и епископ Ириней. "Архиерей велел ключарю Василию Соколову везти вслед за ним и соборную икону Одигитрии. Спрятав в стене собора все драгоценности соборные (золотые и серебряные сосуды), ключарь вынес из храма св. икону и, в сопровождении множества народа, бежавшего из Смоленска, нес ее при зареве отдаленных пожаров до села Цурикова (за 30 верст от города). Семинарское начальство и учителя также разъехались в разные стороны, не приняв никаких мер к сохранению казенного имущества. Семинарская богатая библиотека осталась выброшенною на дворе. Духовенство и монашествующие лица скрылись куда попало (по большей части, уехали в соседние губернии)".

Этот Ириней (Фальковский), известный автор "Православного богословия" на латинском языке, кабинетный ученый, был лишен всякого административного таланта. Человек мягкого характера, робкий, вялый, он по оставлении города ухитрился в бегстве своем так хорошо исчезнуть, что с того времени (5 августа) до декабря духовенство не знало, где он находится. В ввду этого пришлось и по духовному ведомству распорядиться Смоленскою губернией так же "по-соседски", как по гражданскому: бежавшего губернатора барона Аша временно заменили сперва Кологривов из Твери, потом калужский губернатор Павел Никитич Каверин, а бежавшего епископа Иринея -- в том же порядке -- калужский архиерей Евлампий. Только в первых числах декабря по ходатайству Каверина через петербургского главнокомандующего Вязмитинова Синод разыскал без вести пропавшего Иринея и потребовал, чтобы он поспешил в свою епархию, в которой тем временем уже хозяйничал энергический духовный следователь, типический полицейский в рясе, Феофилакт Рязанский. От последнего мы знаем, как возвращался смоленский пастырь к своему рассеянному и перепуганному стаду. "В Сычевке,-- писал он князю Голицыну 11 декабря,-- услышал я, что преосвященный Смоленский чрез Тверь проехал на г. Ржев, Тверской губернии, а отсюда пробирается на г. Белый своей паствы, который, как говорят, совершенно уцелел от вторжения неприятельского. Чрез попутчика дал я ему знать, чтоб он непременно повидался со мною, и именно в г. Вязьме, объявленном от Смоленского гражданского губернатора средоточием всех сношений по службе. Впрочем, я не долго пробуду в Вязьме и поспешу в Смоленск. Гражданские чиновники не охотно собираются в Смоленск под предлогом, что от разорения мало там остается домов, способных для жительства. Поэтому-то и преосвященный Смоленский разъезжает по границам своей паствы. При свидании не оставлю поставить ему в виду, что начальник не должен находиться вдали от страждущих подчиненных". Но Ириней Феофилакта и гражданского начальства боялся, по-видимому, еще больше, чем французов. 16 декабря -- уже из Вязьмы -- Феофилакт, с некоторым конфузом, сообщает Голицыну: "Сегодня оба мы с преосвященным Смоленским отправляемся в Смоленск, только разными путями: я еду чрез Ельну на почтовых, а он опять на Белый на протяжных. Четыре дня пробыли мы в Вязьме и друг друга не видали. П.Н. Каверин пытался увидеться с ним и не допущен под предлогом дорожного утруждения. Авось сойдусь с ним в Смоленске". Неудивительно, что когда архиереи наконец съехались, то обозленный Феофилакт принялся за мягкотелого Иринея вплотную, довел его угрозами и придирками до нервной болезни и в конце концов "съел": "В июле 1813 г. преосв. Ириней по прошению уволен от управления Смоленскою епархией и определен на прежнее место коадъютора Киевской митрополии".

Из всех приходских священников остались в городе только двое -- спасский священник о. Яков Соколов да священник Одигитриевской церкви о. Никифор Адрианович Мурзакевич.

Мурзакевич этот был человек весьма замечательный. Поп из "неученых", не кончивший по бедности семинарии и дошедший до священства чрез псаломщичество и дьяконство, он был ученым по призванию и в страшной бедности, со старухою матерью и шестью детьми на руках, неутомимо работал над "Историей города Смоленска", ради которой самостоятельно разобрал местные архивы (губернский, городской магистратный и консисторский) и сделал в них множество любопытнейших находок. Если не ошибаюсь, этому очень благоприятствовало управление смоленскою епархией кроткого и умного архиепископа Парфения, архиерея "Платонова духа" {Историк Смоленской епархии рассказывает о нем, что он снисходительно сносил даже очень резкие грубости духовных лиц, наказания употреблял самые мягкие, большею частью только для того, чтобы "попугать", как он выражался, не делал никогда грозных окриков во время богослужения за ошибки чтецов или певцов, окриков, от которых смешавшийся в службе еще более смешивался и приходил в тупик, а публика смущалась и приходила в соблазн, за литургией в одной сельской церкви, в присутствии преосвященного, дьякон начал читать не то Евангелие; испуганный священник делал всякие предостерегательные знаки через престол, но преосвященный только заметил ему кротко: "Оставь его, теперь и не время, и не место прерывать читающего, хотя он и не то читает, все равно святое" (Знаменский).}. Своя братия, духовенство, "ученого дьякона" терпеть не могла, а когда архиереем в Смоленск назначен был епископ Димитрий Устимович (1798-1805), Мурзакевичу пришлось совсем худо, так как ученый архиерей, презирая дьякона-самоучку, закрыл ему доступ к архивам. Но Мурзакевичу помогла совершенно случайная встреча (1801 г.) с студентами, проезжавшими через Смоленск в заграничные университеты: А.И. Тургеневым, И.А. Двигубским, П.С. Кайсаровым и Воиновым. Найдя "в убогой хижине чахнувших от недостатков историка и его семейство", молодые люди растрогались и поддержали Мурзакевича, выписав в его библиотеку массу исторических источников, приобрести которые ранее недоставало у него средств. Благодаря главным образом Тургеневу, о. Никифор в 1803 году закончил свою "Историю Смоленска". Епископ и духовное ведомство сурово ее отвергли, но у гражданского начальства Мурзакевич был счастливее: ген.-губ. Ст.Ст. Апраксин приказал напечатать ее в губернской типографии на свой счет и 600 экземпляров подарил автору. Книга Мурзакевича обратила на автора внимание властей и несколько поправила его печальное материальное положение, но нерасположение к нему духовенства, конечно, только выросло еще больше на почве зависти и ревности к неожиданному успеху. Епископ Димитрий так жестоко обиделся, что не захотел держать при себе дьяконом "сочинителя" и сплавил его из кафедрального собора священником в Одигитриевскую церковь.

Так бедовал Мурзакевич до страшного 1812 года, который злополучного батюшку, что называется, доконал: "Много горя он принес Смоленску,-- пишет его биограф Н.И. Орловский,-- а в Смоленске едва ли не больше всех Мурзакевичу. За один какой-нибудь год (и даже меньше того) он лишился шести членов своей семьи (матери, тетки, жены, двух дочерей и воспитанницы), лишился здоровья, почти всего имущества и, наконец, священнической должности и чести. И замечательно, что самые тяжелые испытания были причинены ему не врагами отечества, а своими же соотечественниками, согражданами, сослужителями".