Начался этот год для Мурзакевича тяжелою утратою. Его жена, страдавшая чахоткою, слегла в постель и 4 марта умерла. Всякому известно, какое это великое горе для священника -- потерять жену,-- как ломает это горе всего человека, превращая несчастного вдовца из жизнерадостного и деятельного человека -- в унылого, преждевременно стареющегося ипохондрика, как будто забытого Богом и людьми. А у о. Никифора было 7 человек детей, мал мала меньше, и дряхлая старушка-мать.
Похоронивши жену, он "впал в задумчивость и какое-то равнодушие",-- рассказывает его сын Иван. "Было заметно, что, бывший до того времени трудолюбивым писателем, он только об одном теперь заботился, как бы устроить и учить своих детей, тогда как при жизни жены вся забота о домашнем благосостоянии лежала на ее попечении". А тут еще "собратья по сану" не упускали случая добавить лишнюю каплю горечи в его и без того горькую чашу. В самое Вербное воскресенье 1812 года приехал в Смоленск новый архиерей Ириней, "муж ученый, затворник",-- по отзыву Мурзакевича. Вскоре же по приезде он обратил внимание на о. Никифора; сам писатель, он оценил его "Историю Смоленска" и хотел наградить его саном протоирея. Но нашлись среди членов консистории лица, представившие преосвященному, что-де Мурзакевич и без того достаточно уже награжден и как "неученый" не может быть удостоен сана протоиерея".
Когда началось усиленное движение войск через Смоленск, Мурзакевичу пришлось туго. "Съестные продукты вздорожали вдвое, и приходилось подумывать об экономии в припасах. 28 июля, в день Одигитрии Божией Матери, священник Мурзакевич уже не устраивал обычного по случаю храмового праздника обеда. В это время он почувствовал всю тягость и безнадежность своего личного положения: семеро детей, старушка-мать, тетка, сиротка Софья, взятая на воспитание,-- такое большое семейство при недостатке средств невольно заставляло его задумываться. Ужас грабежа и разорения живо представлялся его воображению. Свояк его, полковой священник Левицкий, взялся довезти до Вязьмы его старшую дочь и сына, остальные все остались на его попечении". От нерешительности, а может быть, и от безденежья, Мурзакевич мешкал да мешкал, пока вовсе не промешкал возможность бегства. Его обычное горе-злосчастье с ним не расставалось. "На всякий случай он купил себе лошадь, но когда началось в городе смятение и поголовное бегство жителей, ее ночью увели со двора. Пришлось поневоле остаться в Смоленске".
Поведение о. Никифора Мурзакевича в дальнейших событиях, грозно нахлынувших на Смоленск, было из тех, которые следовало бы определять "героическими", если бы не были они так просты и естественны, что столь пышное слово решительно оказывается не у себя дома. Вел себя, как следует вести человеку, оставшемуся при своем месте и решившемуся исполнять свой долг. Во время боя под Смоленском он, по вызову Паскевича, на бастионах исповедует и причащает раненых, ободряет и утешает смущенных солдат. Генерал Паскевич на бастионе горячо благодарил о. Никифора и занес его имя в свою записную книжку. А тем временем дом Мурзакевича расстрелян неприятельскими ядрами. Священник переходит "для безопасности" в церковь, где укрылось несколько прихожан, и, чтобы их ободрить, "перед образом Спасителя стал править молебное пение". "Едва кончил, как влетела в церковное окно бомба и лопнула; черепьями побила стекла и стены, а духом поломало клиросы, меня же сильно толкнуло в алтарь, между тем стоявшего со мной рядом лекарского ученика (подошедшего исповедоваться) ушибло доскою с клироса".
Сын Никифора рассказывает, что в этот момент все пали на землю, а они, дети, громко плакали, будучи уверены, что отец их убит. Когда же дым немного рассеялся, они увидели отца, стоявшего в алтаре в облаках дыма, но целого и невредимого. Со слезами стали они просить отца уходить из города, говоря, что больше ни минуты не останутся в нем, посреди таких ужасов.
"После сего,-- рассказывает о. Никифор,-- распрощавшись с прихожанами, взяв детей, хотел выйти из города, но, удерживаемый престарелой матерью и советом прихожан, недоумевал". Слезы детей, наконец, осилили сыновнее чувство о. Никифора к матери, и он решился идти. Забрав с собой кое-что из одежды и навьючив узлами дворовую женщину свою, семья о. Никифора, стараясь прикрывать головы узлами, вышла из дому по направлению к Днепру. Проходя мимо собора, решились зайти туда, чтобы помолиться в последний, быть может, раз в жизни.
С общего совета и после слезных просьб дряхлой матери, в виду недостатка денег и неимения подводы для бегства, решено было остаться в соборе, где, на обширных хорах, свободно можно было некоторое время укрываться от неприятелей. Из высоких круглых окон соборных смотрели дети о. Никифора на город: он виден был весь как на ладони и, словно ветром, был весь объят пламенем".
Оставшись таким образом бедовать в Смоленске, о. Никифор, под пулями и ядрами, все хлопочет об одном, как бы ему уберечь церковное имущество. 6-го августа в 8 часов утра вошел в Смоленск Наполеон. Прислуга Мюрата стала грабить архиерейскую ризницу. Мурзакевич идет к Мюрату и князю Понятовскому, говорит с последним по-латыни и добивается прекращения церковного грабежа, назначения караула к собору и церквам, чтобы спасти их от мародерства, а также освобождения некоторых пленных. "Многие жители, узнав об этом, переселились в собор со своим имуществом и теснились в нем около двух недель, пока не получен был приказ французского правительства -- расходиться по своим домам. <...> 13-го августа велено было жителям выходить из собора и располагаться по уцелевшим домам. Переселился в свой дом о. Никифор. Хотя нужда в пропитании доходила до того, что не брезгали и остатками от французских боен, тем не менее о. Никифор с своими сыновьями, Костей и Иваном, ежедневно до самого Успенья, ходил к русским раненым, за городом, на кирпичных заводах, и носил им воду, овощи и яблоки. Благодаря этому, некоторые из них выздоровели, а один -- вахмистр Никитин, остался в Смоленске и служил при военном госпитале иа Казанской улице, сохраняя до самой смерти горячую признательность о. Никифору за спасение ему жизни. Свободному доступу Мурзакевича повсюду способствовали, кроме его священнической одежды, и его энергия, доходившая до дерзости, перед которой отступали невольно неприятели, а самое главное -- благородство его поступков и человеколюбивый характер его действий и хлопот, пред чем не могли не преклоняться с уважением французы" (Орловский).
Французы оставили для богослужения собор и три церкви. Остальные были обращены в госпитали, тюрьмы, а то и просто конюшни. В городе хозяйничал интендант Виллебланш во главе русского муниципалитета. Француз употреблял все усилия, чтобы ввести некоторый порядок, но его усердие разбивалось о совершенное бездействие муниципальных чиновников из русских. Я уже говорил об этом в "Наполеоне -- Пугачеве". За смертью соборного священника о. Василия Шировского о. Мурзакевич становится как бы духовным главою города. Живший "раньше в соборе бизюковский архимандрит Иосиф, дряхлый старец, передал с ведома прот. Зверева ключи от собора о. Никифору, который упросил французских властей вывести из собора караул, нарушавший святость места. Просьба энергичного священника, уже известного французскому начальству по его прежним сношениям с ним, была уважена, и караул был удален из собора, и к запертым на замок его дверям был приставлен один часовой". В это время (12 октября) о. Никифору пришлось присутствовать при расстрелянии известного П.И. Энгельгардта {Тоже весьма поблекнувшая героическая легенда 1812 года.}.
Положение Мурзакевича было терпимо до тех пор, покуда французская армия находилась в Москве. Но уже ожидание ее обратного движения принесло большие неприятности. Собор отняли, потому что Наполеон лично облюбовал его под хлебный магазин. Затем "кригс-комиссар Сиов и интендант Виллебланш 25-го октября призвали к себе Мурзакевича и сначала советовали, а потом стали и требовать, чтобы он встретил Наполеона с наличным городским духовенством насколько возможно торжественнее.