12 января мы, бывшие студенты M-ского университета выпуска 186* года, решились пообедать вместе в отдельном кабинете "Славянского базара". Нас собралось всего десять человек: присяжный поверенный Прогорелов, доктор Посиделкин, поэт Ураганов, редактор-издатель газеты "Шантаж" Грандиозов, железнодорожник Кусков, мировой судья Подполковницын и еще кое-кто. Все, как видите, тузы: Кусков, например, в пяти миллионах считался.
Пообедали и, надо сказать, отлично пообедали: с шампанским, ликерами, дорогими фруктами. Но, пообедав, мы очутились в довольно глупом положении -- именно, мы решительно не знали, что нам дальше делать. За столом было сказано все, что могли сказать друг другу люди, которые лет двадцать тому назад сошлись под пьяную руку на "ты" и между которыми, кроме этого "ты", не осталось решительно никакой связи. Между супом и зеленью мы решили судьбу махди (он тогда волновал умы), за жарким обсуждали новый университетский устав и вспоминали доброе старое время, Рулье, Ешевского, Никиту Крылова. За десертом помянули добрым словом Васильевых, Садовского, Живокини и чуть не переругались в споре, кто выше -- Барнай или Поссарт; решили, что выше всех клоун Дуров; ликеры были сигналом к единодушной декламации выдержек из Баркова, маркиза де-Сад и Арман Сильвестра... Наконец истощилась и эта, по-видимому, неистощимая тема. Мы курили, молчали и начинали скучать...
Но Прогорелов не дремал. Он позвонил, и -- через десять минут пред нами, в громадной пуншевой чаше, пылала на диво заваренная жженка...
-- По-старому, господа! по-студенчески! -- командовал Прогорелов, -- помните? Эх, годы были!..
Наливай сосед соседу,
Сосед любит пить вино!
Мы несказанно обрадовались. Разговоры возобновились с пущей прежнего энергией. Липкая влага приятно жгла нам горло и отуманивала головы. Мы, что называется, разошлись и даже попытались спеть хором Gaudeamus, хотя -- с прискорбием должен сознаться -- один только Прогорелов стоял на высоте призвания; я невольно сбивался на мотив "Коль славен", а судья Подполковницын, держась в басу, пренаивно варьировал тему марша из "Боккачио". Я был в духе настолько, что уже начал было снимать с себя сюртук, но, к счастью, вовремя сообразил, что я не студент, а надворный советник и кавалер.
Мы выпили за Alma mater, за покойников-профессоров, за живущих и действующих товарищей, за университетского швейцара -- выпили и совсем захмелели. А захмелевши, впали, как свойственно русским интеллигентам, в обличительный пафос, и весьма быстро пришли к тому убеждению, что все люди -- пошляки и свиньи, живут только для карьеры и денег, чужды всяких моральных интересов, а мы, вкупе и влюбе собравшиеся в кабинетике "Славянского базара", представляем, так сказать, преисполненный солью земли оазис в житейской пустыне. Ну и остановиться бы нам на этом решении, и успокоиться бы, -- так нет: поэта Ураганова окончательно обуял бес обличения и, менее чем в пять минут, наговорил его устами каждому из нас кучу пренеприятных откровенностей, бросавших тень и на наши незапятнанные души. Сперва мы рассердились и хотели побить Ураганова, как пророка Иеремию, только не камнями, а подсвечниками. Но жженка делала свое: мы раскисли, размякли, из духа обличения перешли в покаянное настроение. Кусков рыдал: "Только святой устоял бы на моем месте от искушения ставить еловые шпалы вместо дубовых!" Прогорелое орал: "Попробуй-ка, поищи теперь честных клиентов! Черта с два найдешь! Теперешний клиент -- подлец: ты его защищаешь, а он тем временем у тебя же платок из кармана тянет!"
Словом, пришлось нам убедиться, что и мы не того... и даже очень не того...
-- Опошлели! освинели! шерстью обросли! -- плакался Грандиозов, -- ведь я когда-то Байроном мечтал быть, Тургенева хотел обогнать, а чем кончил? Издаю газету "Шантаж" или "Трепещи правда! -- свинья идет!"