-- Да еще по целому году должаешь своему передовику! А у него жена, дети! -- язвил Ураганов -- эх ты!
-- Да, господа! -- меланхолически заключил Подполковницын, -- прошли прекрасные дни наших Аранхуэцов, и вряд ли кому-нибудь из нас пришлось хоть раз в жизни перечувствовать те светлые минуты, рядом которых было наше студенчество.
Мы поспешили согласиться, но доктор Посиделкин протестовал. Кстати сказать: пил он втрое больше всех, а один из всей компании был трезв.
-- Не знаю,-- сказал Посиделкин, -- как прочие, а я пережил...
Мы так и накинулись на доктора: "Рассказывай!"
-- Извольте. Это было... когда умерла одна моя старая знакомая... пассия студенческих времен.
-- Кой черт? наследство, что ли, оставила она тебе?
-- Не налазьте, а молчите и слушайте. Штука не в наследстве, а в том... в том... ну да просто в том, что она -- слава Богу! -- умерла. Любочка (так ее звали) теперь была бы неоригинальна: этот тип -- студентки, курсистки -- теперь на каждом шагу, а тогда еще был редкостью, вроде зубра Беловежской пущи. Была она бедна как церковная мышь, экзальтированна, честна до нищенства, верила в науку до фанатизма и хотя, по тогдашней моде, подсмеивалась над искусством, однако бегала тайком в Пашков дом посмотреть картины. Я тогда был тоже в этом вкусе -- студентище этакий семинарского закала... Влюбились мы друг в друга... О браке, конечно, и не помышляли, да ничего особенного и не было между нами: так, книжки вместе читали да философствовали, как мы пользу родине принесем... Однажды беседуем с Любочкой. Она вздохнула и говорит мне: -- Вот мы с вами толкуем -- и все так хорошо, а кончите вы курс, выйдете из университета, вас и не узнаешь!
Я обиделся. Говорю:
-- Любочка! дайте мне слово, что если я когда-нибудь изменюсь, вы меня накажете! Любочка! Если вы узнаете, что Посиделкин гонит от себя народ, дайте Посиделкину собственноручную пощечину! Если вы узнаете, что Посиделкин ездит в карете, дайте ему другую! Если вы узнаете, что у Посиделкина квартира больше, чем в три комнаты, плюйте Посиделкину в лицо!