Когда пришли известия о том, что русская печать собирается праздновать двухсотлетие своего существования, первым чувством моим было глубочайшее недоумение.
"Праздновать? То есть -- как же? Что же, собственно говоря?"
Можно "праздновать что" и можно "праздновать кому". Празднуют субъективно -- "что", свой праздник: золотую или серебряную свадьбу, именины, годовщины приятных воспоминаний, юбилейные сроки удачной служебной или общественной деятельности. Празднуют объективно -- "кому": национальным героям, великим подвижникам, Николе-батюшке, Успленью-матушке. И, разбираясь между возможностями "что" и "кому", я все более и более недоумевал, под какую из двух праздничных категорий должно быть подведено предстоящее ликование.
Растекаясь воспоминаниями по двухсотлетнему существованию русской печати, я никак не мог усмотреть в прошлом ее моментов, побудительных к радостному празднованию ею дня своего рождения. Напротив.
"Хочу составить к юбилею краткую историю русской периодической печати", -- писал мне в октябре молодой петербургский журналист.
Я отвечал: "Ну -- что там "историю"? Пишите лучше прямо "житие"!"
Странные, мрачные тени окружают человека, когда он имеет смелость погрузиться вглубь русских литературных летописей. Грозною шеренгою проходят они пред "умными очами", и жутки, и насмешливы их отжившие, познавшие безнадежную мудрость вечности глаза.
Первый редактор и корректор Петр. Этот первый редактор с дубинкою был и последним: по остальным самим, весь век их, чья-нибудь дубинка хаживала. Приятно видеть величественную фигуру гиганта, открывшего русской общественной мысли путь к гласности. Но лучше на нее не засматриваться! Не то может случиться с вами та же самая неприятность, что приключилась с злополучным мериносом щедринской сказки, который однажды увидал во сне серебристую вольную степь и на ней гордого вольного красавца-муфлона, мощно мечущего ноги в неудержимом беге в сверкающую даль. Нет, Бог с ним с Медным всадником? Чем соблазняться ослепительным ликом первого русского "редактора", лучше скажем ему "вечную память", благодарно возлагая на его священную могилу венок, украшенный по лентам нижеследующею надписью:
ПЕРВОМУ И ПОСЛЕДНЕМУ РУССКОМУ ЖУРНАЛИСТУ,
имевшему возможность вполне независимо выражать общественную мысль века, потому что он сам был -- вся общественная мысль своего времени, а, кроме того и главное, не подлежал даче объяснений в места и учреждения, последующих русских журналистов благодетельно опекающие.