Сергей Константинович Округов и Марья Тихоновна Бекасова сидели впотьмах на ступеньках дачной террасы.
-- Значит, Марья Тихоновна, с вашей стороны это дело решенное, и вы беретесь хлопотать за меня перед Еленой Михайловной? -- говорил Окрутов, сильно раздувая красную звездочку своей сигары.
-- Душою бы рада, Сергей Константинович, кабы это сладилось. Лучше вас зятя мне и не надо. Но вы сами знаете мою Лелю: своевольница она; я ей приказывать не в силах. Пойдет за вас -- слава Богу, не пойдет -- не взыщите с меня, старухи!
-- А как вы думаете, Марья Тихоновна: пойдет или не пойдет?
-- Уж если откровенно говорить, батюшка, так скорее, что не пойдет. Стареньки вы для нее, а ей ведь девятнадцатый годок... Молодой о молодом и думает.
-- Из меня, Марья Тихоновна, хороший муж выйдет: я Елену Михайловну ни в чем не стесню, во всем им дам полную волю...
-- Дашь -- хорошо, а не дашь -- так она, батюшка, и сама возьмет. Характерная она у меня. Все по-своему, сама по себе... Вот и сейчас: сколько раз было говорено, чтобы не гулять в роще, на ночь глядя, -- нет, убежала коза и пропадает... А я -- мать! Я с вами говорю, а у меня сердце ноет: и простудилась-то она, и заблудилась-то она, и злые-то люди ее обидели...
-- Вот и Елена Михайловна! -- перебил Округов, заметив у калитки палисадника белую фигуру.
-- Бога ты не боишься, Леля! -- начала было причитать Бекасова, но осеклась, увидев, что дочь приближается к террасе какой-то странной, шатающейся походкой. -- Да что с тобой? -- вскрикнула она, хватая Лелю за руки и в полуобмороке втаскивая ее в дачу, к свету. -- На тебе лица нет.
-- Ох, дайте мне воды... вина... чего-нибудь, -- прохрипела Леля сквозь стиснутые зубы, -- мочи нет... устала!..