-- Тише ты, оглашенный! молчи! не дозволяется! -- закричал на него всполошившийся конвойный.
Преступник, получив чувствительный толчок рукояткой сабли, умолк, но судороги продолжали коверкать его лицо, и дикий блеск глаз был полон смеха, каким разве только дьяволы смеются на дне ада -- смеха отчаяния...
"Уж не рехнулся ли? -- думали конвойные. -- С этакими тихими случается. На суде смирен-смирен, а как каторгу объявят, и ум -- вон..."
Николай Сергеевич Округов обедал -- по случаю счастливого дебюта -- в ресторане, с товарищами. Вернулся домой поздно и навеселе. Сестра встретила его с встревоженным лицом.
-- Коля, голубчик, я тебя насилу дождалась. -- Взгляни на маму: не послать ли за доктором? по-моему, она очень нехороша...
Испуганный Окрутов прошел в спальню матери, и не успел он отворить дверь, как Елена Михайловна повалилась ему в ноги:
-- Коля! Коля! -- вопила она, хватаясь за его колени, -- вороти!.. голубчик, вороти!..
-- Что такое? мама, что с вами? -- волновался молодой человек, тщетно стараясь поднять мать с ковра.
-- Вороти!.. Я не знаю, как это у вас называется... апелляция... кассация... все равно! только вороти! вороти! вороти!
-- Бог с вами, мама! какая апелляция? какая кассация? кого воротить?