В лице Евгения Вячеславовича Пассека [Пасек Евгений Вячеславович (1860--1912) -- юрист, публицист, профессор римского права, ректор Юрьевского университета. Сестра Амфитеатрова, Александра Валентиновна, была женой Е.В. Пассека.], я потерял ближайшего и любимейшего друга моей молодости, товарища, имевшего на меня огромное влияние, человека, с которым были теснейше связаны добрые двадцать лет моей жизни, а всей нашей дружбе исполнилось ровно тридцать лет. Это не шутка... Вот уже неделя прошла с того дня, как любезный В.М. Дорошевич телеграфировал мне печальную весть о смерти Евгения Вячеславовича, а мысли не собрались и рука дрожала писать об этом чудовищно несправедливом уходе из мира ведомого в мир неведомый такого хорошего, такого близкого, такого всесторонне интересного и полезного человека... Ведь ему было всего 52 года -- да еще и полные ли? И кто бы в десятых годах, зная организацию Е.В. Пассека, его умеренность, его методическую нормальность в быту и привычках, не посулил ему столетней жизни!.. В последний раз я виделся с ним в Петрограде в январе 1906 года, когда я приезжал из Парижа в "Русь" вести кампанию против дубасовских чудодейств в Москве [Имеются в виду "крайние меры", принятые московским генерал-губернатором Федором Васильевичем Дубасовым (1845--1912) в дни революции 1905--1907 гг. В декабре он санкционировал объявление Москвы на положении чрезвычайной охраны, предписал войскам применять оружие по собственному усмотрению, взял под охрану важнейшие объекты города, провел массовые аресты среди восставших, ввел комендантский час и т.п. Дважды подвергся покушениям террористов, что привело к увольнению его с поста. С июля 1906 г. Дубасов -- член Государственного совета, с 1907 г.-- член Совета государственной обороны.], а он -- как участник профессорского съезда. Сердце у него тогда уже пошаливало. По крайней мере, в эти свидания я впервые слышал от него шуточную жалобу:

-- Туда же -- какая-нибудь мышца, а заявляет свои права! В последний раз... А в первый?

Познакомились мы в более чем странном месте: в пресловутом московском Ржановом доме... В знаменитой московской переписи 1882 года я был назначен счетчиком к гр. Льву Николаевичу Толстому. Его участок по Проточному переулку, наполненному жилищами московской трудовой нищеты, был интереснейшим по бытовому наблюдению, но для работы технической нетрудным. С подворною переписью и частью квартирной я легко справился один, так как Лев Николаевич в "бумажное дело" не вступался, и два-три опыта его на этом поприще доказали, что, не вступаясь, он хорошо делал.

-- А все-таки так нельзя,-- сказал Лев Николаевич.-- Это вы сгоряча набросились на работу, так и думаете, что справитесь в одиночку. Зарветесь. Надо звать товарищей...

И вот назавтра, когда я сидел в одной из мерзейших конур бокового корпуса Ржановки и объяснял не весьма доброжелательным ее обитателям, как они должны заполнить оставляемые мною опросные листки, вошел в эту мерзейшую конуру вместе с клубом морозного пара плотный господин среднего роста, в темно-коричневом пальто и шапочке фасона, который в те времена усердно носила молодежь, называя его не то "болеро", не то "тореро", и, дружелюбно улыбаясь, представился хриповатым и несколько гнусавым баритоном:

-- Пассек.

И объяснил, что прислан ко мне на помощь от комитета по переписи по просьбе гр. Л.Н. Толстого.

Откровенно сказать, я в первую минуту весьма ему не обрадовался. Причиною тому была громкая фамилия, им произнесенная. Свое детство и первую юность я провел в среде интеллигентов-демократов, центром которой был Александр Иванович Чупров [Чупров Александр Иванович (1842--1908) -- экономист, статистик, публицист, профессор политэкономии Московского университета, член-корреспондент Петербургской АН (1887). Один из основоположников отечественной статистической науки. Автор многих трудов, а также учебников по статистике. Организатор переписи населения Москвы в 1882 г.]. На родовитое дворянство в ней смотрели косо и насмешливо -- с предубеждением и недоверием. Но еще больше смущало меня то обстоятельство, что Пассек явился "по просьбе гр. Л.Н. Толстого" и, вероятно, мол, принадлежит к числу той аристократической молодежи, что усердно вьется вокруг толстовской семьи, с ее многочисленными барышнями, из которых Татьяне Львовне [Татьяна Львовна Сухотина-Толстая (1864--1950) -- старшая дочь Л.Н. Толстого. С 1928 г.-- директор музея Л.Н. Толстого в Москве. Автор "Воспоминаний" (1976) и "Дневника" (1979).] исполнилось в ту пору лет уже 18--19. Образцов этой молодежи я насмотрелся препорядочно, и в восторг они меня не привели. Распространяться об этом излишне. Достаточно напомнить, что "Плоды просвещения" ["Плоды просвещения" (1890) -- комедия Л.Н. Толстого.] написаны почти портретно. Как относились знакомые Толстого к переписи, описано им самим ("Так что же нам делать?" ["Так что же нам делать? " (1885) -- трактат Л.Н. Толстого, полный текст которого был впервые опубликован в 1889 г. под названием "Что же нам делать?"]), и прибавить к этой язвительной картине надменно-шаловливого любопытства нечего.

"Ну, теперь пойдет путаница! -- подумал я,-- вон какого гуся-барина навязали на шею..."

Но гусь-барин, присмотревшись с полчаса, как я работаю, и пройдя со мною две-три квартиры, сперва предложил мне "уступить" следующую, чтобы он "попробовал", а затем -- когда "проба" оказалась блистательною -- мы стали чередоваться по квартирам: то я опрашиваю, он пишет, то он опрашивает, я пишу... Пришедший к десяти часам проведать нас Лев Николаевич нашел нас уже в состоянии совершенного дружелюбия и кипучей совместной работы. Тут же выяснилось, что Пассек был прислан именно комитетом по просьбе Толстого, а не выбран самим Толстым, так как оба они только тут и познакомились. Выбрал же Пассека, помнится, И.И. Янжул [Янжул Иван Иванович (1846--1914) -- экономист и статистик; академик Петербургской АН.]. И выбрал превосходно, так как работником Пассек оказался замечательным: умный, вдумчивый, а, главное, хладнокровный и терпеливый, чего иногда недоставало мне. Я не очень-то восторгался отношением Толстого к переписи, на которую он смотрел свысока, как на пустяки, которые стоит делать разве лишь потому, что, рядом с ее прямыми научно-государственными целями, может быть разрешена косвенная филантропическая задача помощи трудом,-- тогдашний предмет увлечения Л.Н. Мне казалось, что -- при всем подавляющем авторитете Льва Николаевича -- он напрасно взялся за дело, коль скоро так явно им пренебрегает в самой идее его. Ведь кроме чисто бытовых встреч и эпизодов, Льва Николаевича ничто не оживляло в Ржановой крепости. Ходил он по квартирам мало и неподолгу -- скучный, угрюмый и, я должен сознаться в этом неприятном впечатлении, брезгливый. Его воспоминания о переписи -- для меня -- любопытнейший документ того, как объективный материал может менять свой вид и содержание в субъективном восприятии и окраске. Толстой в них, конечно, ничего не выдумал, но ужасно много "иначе вообразил". Там все -- то, да не то. Было так, да не так... Многое в знаменитой статье "Так что же нам делать?", относящейся к Ржанову дому, преломившись в призме толстовского предвзятого отношения, потеряло сходство с действительностью. Такова знаменитая сцена с проституткою, которая "себе имени не знает". Сцена эта сделана Толстым сборно -- из нескольких последовательных встреч во внутреннем дворовом флигельке Ржановой крепости. Типически она сделана художественно, но... это искусственное обобщение, а не фотография. Начиная с того, что дело было не в подвале, что ответ "в трактире сижу" был слышан нами уже десятки раз раньше и что ссора между хозяином ночлежки и проституткою началась не из-за этого ответа. Почти все проститутки Ржанова дома называли себя "конфетчицами". Так назвала себя и та, которую описывает Толстой. Уже знакомый с местным значением "конфетчицы" Толстой спросил ее довольно строго о "добавочном промысле". Та замялась, застыдилась, и вот тогда-то и вмешался, сердито и деловито, хозяин квартиры со своею злополучною "проституткою". Свои ответные слова Толстой приводит тоже в том виде, как ему хотелось бы сказать и как он потом надумал, что хорошо было бы сказать. Тогда же он сказал что-то гораздо короче и проще, вроде того, что, мол, зачем вы обижаете ее таким грубым словом? На это хозяин очень определенно объяснил, что говорит не для обиды, а потому, что мнимая "конфетчица" -- билетная, сдуру солгала, и он боится, не быть бы ему за ложное показание жилицы в ответе пред начальством. Ведь в ту первую перепись народ нас, ее участников, упорно считал за начальство, какой-то новый негласный вид полиции, что ли. "Студент, улыбавшийся перед этим", который "стал серьезен" от толстовской речи,-- это Е.В. Пассек. Этот флигель переписывал он. Лев Николаевич, помнится, тут сделал один из своих немногих опытов составления квартирной карточки, но скоро бросил и вышел, видимо, расстроенный и сконфуженный...