В утешение огорченной примадонне я мог сказать только, что ни один москвич не в состоянии поверить такой невозможности, чтобы кто-либо дал Гриднину взятку в сто рублей. Еще красненькую - куда ни шло, да и то много: хорош был бы и с синичкой!.. Зоя Разумниковна рассмеялась сквозь слезы, и гроза прошла.
Коммиссаржевский из Питера никакого подобного Баскину или Гриднину сокровища не вывез, но сделал еще более грубую ошибку, чем Корсов и Леонова: он сам принялся за музыкальное рецензирование и критику... да еще и в каком органе!
Вообще, никак нельзя сказать, чтобы идея критического экспорта из Петербурга и импорта в Москву послужила хоть сколько-нибудь к пользе ее изобретателей. Корсова, при первом его появлении, Москва встретила восторженно, а затем в какие-нибудь два-три года совершенно к нему охладела - отнюдь не по упадку его высокого артистического достоинства, но именно вот из-за всяких там Баскиных и разной приживалыцицкой мелочи, с которою этот высокоталантливый, но несчастнейше мнительный человек вязался, создавая тем себе репутацию артиста в упадке, нуждающегося в искусственной поддержке. И кончилось дело тем, что Корсова "забил" в Москве Хохлов, молодой артист с великолепно красивым голосом, но как актер и вокальный художник недостойный развязывать ремни обуви Корсова. Но зато это был самый симпатичный, светлый, прямо успешный, порядочный человек, какого когда-либо имела лирическая сцена. Никогда он шага не сделал для того, чтобы обеспечить себе успех или чье-нибудь доброе слово в печати. А так как старая Москва была город глубоко провинциальный, в коем, как у Тургенева в "Затишье", "бирюлевским барышням все известно", то почти гениальный иногда Корсов, со своими Баскиными и Кo, шел на умаление, а только голосистый и человечески милый, "по душам любимый", "вечный студент" Хохлов возрастал.
Леонова нашла было в Москве очень сильную поддержку. Павел Иванович Бларамберг, С.Н. Кругликов и другие серьезные музыканты, представлявшие в Москве новое "левое" направление - в сторону от царившего в московских вкусах Чайковского, к петербургской "кучке", встретили Леонову с распростертыми объятиями, как свою. Но вскоре совершенно к ней охладели.
Повинен в том был, во-первых, торгашески скороспелый метод, которым она повела свою весьма громко рекламированную, но пре-безобразно поставленную школу пения. Но, во-вторых, и главным образом, погубил Леонову журнал "Театр и жизнь", который начал издавать в Москве вышесказанный Гриднин - последний друг нестаревшего сердца престарелой Дарьи Михайловны, весьма эффектный, хотя и очень рыжий, петербургский бакенбардист. Окончательный же удар нанес Леоновой Гриднин, связавшись с "Московским листком" Н.И. Пастухова. Рецензент, которого похвала заставляла плакать уважавших себя артистов: не заподозрили бы люди, что она оплачена, - открыто появился в органе, где - вся Москва превосходно знала - каждая строка продажна. Сам поступив в "молодцы" пресловутого "Миколай Ваныча", Гриднин автоматически пристегнул и "Леониху" к его свите.
А это было равносильно разрыву с московской интеллигенцией. Ведь первый московский протектор Леоновой, П.И. Бларамберг, не только оперы писал, но и был редактором иностранного отдела "Русских ведомостей"!
Как ни странно, но ту же самую ошибку, и еще грубее, сделал Коммиссаржевский. Находя нужным по петербургской привычке большого артиста обзавестись "своим органом", но не желая прибегать к услугам Гридниных и Баскиных, он сам вошел в "Московский листок", сперва как музыкальный критик, потом как сотрудник по общим вопросам, - даже писал передовые статьи! Как этот петербургский либерал и изящнейший с головы до ног барин умудрился поладить с черносотенной и весьма безобразной компанией газеты Охотного ряда - тайна сия велика есть! Дивны дела твои, Господи! Правда, что зато и держал же он этот полупочтенный круг в решпекте, бог богом... и даже не олимпийский, а подымай выше! Пастуховские "молодцы" боялись Коммиссаржевского едва ли не больше, чем самого "хозяина", хотя к делам газеты Федор Петрович не имел никакого касательства. И, боясь, конечно, все поголовно его ненавидели.
Коммиссаржевский был не Гриднину и не Баскину чета. С громадным талантом певца и актера он соединил и несомненное литературное дарование. Его ядовитые музыкальные памфлеты были превосходно написаны, бойко кусательны, умно содержательны - не в "Московском листке" было им место. Как критик он напоминал Цезаря Антоновича Кюи, но - злее. Единственным недостатком его статей выступало на вид беззастенчивое самовосхваление при соответственно яром поливании грязью всех, в ком престарелый артист-профессор усматривал соперника или скептического критика. Этим бесцеремонным свойством своего бойкого пера Коммиссаржевский даже в скромнейшем "Будильнике" осторожнейшего В.Д. Левинского вызвал резкую карикатуру. Она изображала профессора, выползающего из печного горшка наподобие "гречневой каши", которая-де "сама себя хвалит", и с подписью этой пословицы. Вскоре памфлеты Коммиссаржевского вызвали смуту в консерватории. Ему предложено было или прекратить свою связь с "Московским листком", или оставить консерваторию. Не помню, чем кончилась история. Кажется, гордый Коммиссаржевский сделал и то и другое. То есть и "Московский листок" бросил, и с профессорской коллегией консерватории разругался до невозможности оставаться в ее составе. Во всяком случае, в 1888 году, когда, по возвращении нашем в Москву после казанского сезона, А.Н. Мацулевич возила меня к Коммиссаржевскому на поклон, не захочет ли он пройти со мною роли моего репертуара, "великий старец" не был уже профессором консерватории, равно как не слышно было и о том, чтобы он сотрудничал в газетах.
Заниматься с ним мне не удалось. Он был завален уроками и откровенно заявил, что даже и прослушать меня не согласен. Потому что:
-- Если вы мне понравитесь, мне будет досадно от вас отказаться. А принять вас на серьезные занятия я все равно не в состоянии. Что я могу? Выкроить для вас разве какие-нибудь полчаса в неделю. Для артиста это не работа.