Я отдал рукопись, но вслед за тем ко мне подошел тот самый молодой тактичный беллетрист, о котором я упоминал выше.
-- Кому вы передали свою речь? Я назвал.
-- Зачем?
Я объяснил. Тогда он, глядя в сторону, выразительно произнес:
-- Гм... жаль... Бог знает, как они ее переведут... Я, знаете, сейчас сидел, вслушивался, как вообще переводились речи... ужасно неточно... недомолвочно...
-- Вы хотите сказать...
-- Только то, что англичане любят, чтобы на их языке выражались правильно, - поспешно заключил он и отошел с любезно дипломатической улыбкой.
Я понял и рукопись отобрал обратно. А через день она в хорошем переводе и в двух экземплярах была мною вручена для передачи Уэллсу - одна копия С.Ф. Ольденбургу, к которому я лично занес ее на квартиру в Академию наук, другая - М.И. Бенкендорф, во "Всемирной литературе". Полагаю, что отправленные такими путями рукописи не могли не дойти по назначению.
А на банкете, заключая его председательским словом, A.M. Горький выкинул еще новую штучку.
-- Мы тут много наговорили, - сказал он, - и нужного, и ненужного. Наш гость разберется в этой куче, и, быть может, найдет в ней жемчужное зерно. (NB. Недурно и для ораторов банкета, да и для Уэллса, произведенного председателем в дурака-петуха из крыловской басни!) А еще я замечу вот что. Из речей некоторых ораторов выяснилось, что они недовольны революцией. Между тем эти ораторы сами недавно делали революцию... Так не делали бы!