И, быстро повернувшись, пошел, как ни в чем не бывало, прочь от стола, прежде чем ему спохватились ответить. С мест, занятых свитою, послышалось подобострастное хихиканье.
Впрочем, последнее слово осталось все-таки не за ним. Его произнес - тихо, но внятно среди всеобщего молчания, на весь зал - сидевший места через два или три от меня пожилой литератор-критик, смирный человек, известный кротостью своего нрава, в жизнь свою мухи, вероятно, не обидевший и, бывало, приводивший все редакции в отчаяние безмерною снисходительностью своих благожелательных рецензий...
Но это последнее слово, неожиданно сорвавшееся с уст столь вежливых и ласковых, прозвучало уже настолько выразительно, что повторить его печатно я не нахожу удобным.
Приложение: Текст письма Амфитеатрова Г. Уэллсу
"Петроград. IX.30.1920
Многоуважаемый писатель!
Ваше прибытие в Петроград обрадовало всех Ваших бесчисленных русских поклонников, между ними и пишущего Вам эти строки. Имя Д. Герберта Уэллса у нас в России не менее любимо и популярно, чем в самой Англии. Видеть творца вдохновенных утопий, подаривших миру столько мечты и прозорливых пророчеств, в значительной части уже осуществленных, всегда было бы огромною радостью для Ваших русских товарищей по литературе. В настоящее же время Ваше прибытие особенно кстати. Никогда еще наша измученная, полуживая родина не нуждалась более в внимательном, проникновенном и беспристрастном наблюдателе-иностранце, который сочетал бы в себе, как Вы, художника слова с мыслителем-социологом.
Да, Ваше прибытие радует нас. Но, извините за откровенность, есть в его обстановке сторона, которая и несколько нас тревожит. Вы в России, но увидите ли Вы Россию? Все иностранцы, допускаемые в наши пределы, обычно, даже, пожалуй, обязательно, попадают в руки господствующей политической партии и ее друзей и окружаются как бы заколдованным кольцом, за пределы которого заглянуть редко удается нашим почетным гостям. Так было при угрюмо полицейском царском режиме, так оно, и даже еще последовательнее, и сейчас. Кое-какими показательными посещениями, обзором двух-трех учреждений, чудом сохраняющих подобие жизни, банкетами, раутами, знакомством с несколькими фанатиками существующего строя, с идеалистами, заставляющими себя в него верить, или с людьми, связанными с ним своими выгодами, на глаза иностранца быстро надеваются розовые очки. От других встреч и впечатлений его тщательно оберегают.
Поэтому Ваше появление в нашей литературной среде представляется нам особенно добрым предзнаменованием. Оно производит на нас впечатление бреши в глухой тюремной стене. Нам было очень грустно и тяжело думать, что и Вы рискуете подвергнуться участи других "знатных иностранцев", Ваших предшественников, - явиться в роли кумира, чествуемого, но с завязанными глазами. Ваш европейский авторитет не безразличен для нас, русских. Мы знаем, что Ваше веское слово о нас будет много значить в английском общественном мнении. А потому не только просим, умоляем Вас о величайшей осторожности отношения к тем гладким поверхностям, которые Вам будут наверное показаны. Помните, что под ними скрываются черные и отвратительные глубины, которые Вам показаны наверное не будут, хотя, может быть, Ваша вдохновенная интуиция и сама поможет Вам угадать их.
Я пишу эти строки, собираясь идти на литературный банкет, даваемый в Вашу честь "Домом искусств". Искренне счастлив, что Вас увижу, буду сидеть с Вами за общим столом; глубоко огорчен, что слабость моя в английском языке препятствует мне обменяться с Вами живым словом. Но в то же время я глубоко и стыдно смущен мыслью, что даже и этот банкет, имеющий столь почтенную и нужную цель, не лишен элемента лжи, насквозь пропитавшей нашу жизнь и весьма способной затемнить в Ваших глазах печальную правду русской действительности. На банкете Вы увидите себя в весьма приличном помещении, среди множества более или менее прилично одетых людей, которые будут есть что-нибудь, довольно дорого оплаченное, а за едою скажут и достаточное количество возвышенных и справедливых слов о литературе, искусстве, о Вас и Ваших творениях. Но смею Вас уверить, что, если бы Вам пришла в голову экстравагантная идея - попросить эту толпу снять свое верхнее платье, то добрые две трети ее, если не все девять десятых, не могли бы исполнить Ваше желание. Не потому только, что оно почтено было бы неприличным, но по ложному стыду обнаружить лохмотьями висящее либо месяцами не мытое белье. Очень извиняюсь за грубый образ, но он правдив и не худо выражает призрачный характер нашего случайного двухчасового праздника, которым мы сегодня сменили свои вековые будни. И я убежден, что многие из здесь сидящих, уходя из дома, не оставили на свое печальное завтра той громко звучащей тысячи рублей, что ныне стоит чуть ли не несколько копеек и во что обходится теперь пропитание человека ровно настолько, чтобы он не умер от голода. И не только опасаюсь, а уверен я опять-таки и в том, что многие из ораторов, произнося устами возвышенные и искренние слова, приличные нашему празднику, в душе не могут отвязаться ни на миг от тоскливой мысли, что вот - на будущей неделе пересрочивается выдача хлеба и продуктов в Доме ученых (или другом однохарактерном учреждении) и как же это будет, пережить-то эту коротенькую пересрочку? А между тем, дорогой гость наш, Вы увидите пред собою наиболее сильную, деятельную, идейную часть петербургской интеллигенции. Я позволю себе даже сказать: героическую, хотя и пассивным героизмом. Потому что те физические и моральные страдания, что вытерпела эта интеллигенция за три последние года, превышают всякое вероятие. Если они могут еще быть превзойдены, то разве лишь тем, что ей еще предстоит вытерпеть наступающею зимою. Таковы судьбы даже наиболее отборных элементов интеллигенции. Что же говорить об ее общей массе, остающейся вдали, в тени, вне этих стен?