Как попал в мой мешок московский городской голова, Н.И. Гучков, этого, я полагаю, и сама Солоха не объяснит. Скажи, что он мне? родня что ли? И что я ему такое -- нянька, тетка, свекруха, кума, что ли? Из-за какого же дьявола, из чего, из чего он хлопочет обо мне, не дает себе покою, нелегкая прибрала бы его совсем? А просто черт знает из чего. Поди ты, спроси иной раз человека, из чего он что-нибудь делает. Боюсь, не звали ли этого голову Гучкова прежде Кочкаревым. Праздник мой, он, конечно, сделал, как луна делается в Гамбурге, то есть прескверно. Только и сумел, что наставить на Арбатской площади соломенных вех, чтобы было похоже на планировку. Не всякий голова голове чета!
Когда г. Гучков стал у моего памятника раздеваться, я думал: не устыдился ли он, что я сижу на пьедестале в -- цур тоби! -- каком-то поповском подряснике, и не хочет ли предложить мне свою крылатку. Но г. Гучков только одобрил "просвещенную заботливость московского городского управления" и поручил г. Брянскому свято хранить меня, каков я есть, в капоте. А затем опять оделся как ни в чем не бывало. Стоило раздеваться!
Но кто же этот голова, возбудивший такие невыгодные о себе толки и речи? О! этот голова важное лицо на Москве. Вся Москва, завидевши его, берется за шапки. Голове открыт свободный ход во все московские тавлинки. В городской Думе, несмотря на то, что власть его ограничена несколькими голосами, голова берет верх. "За все, -- говорит,-- с головы спросят, и потому слушаться! беспрекословно слушаться! не то, прошу извинить!"
Покончив с речами, понесли мне адреса. Покорнейше благодарю! И вам того же желаю! Но я все ждал, когда же кто-нибудь вынет из-под фрака бумагу, свернутую в трубочку и связанную розовою ленточкою, и скажет: "Мужички".
Но мужичков-то на празднике моем и не было. Ни дяди Митяя, ни дяди Миняя. Не удостоился быть званым ко мне Петр Савельев Неуважай-Корыто, остались за дверями Аба-кум Фыров, Колесо Иван и Коровий Кирпич. Прибыла, правда, сорочинская депутация: помещик Малинка (внук того сорочинского заседателя, от которого ни одна ведьма не ускользала) и волостной старшина Солопий Черевик. Но Н.И. Гучков не допустил их ко мне. Крикнул в окно: "Куда лезешь, борода? пошли! пошли! не время, завтра приходите!" Так Малинка с Черевиком и просидели мой праздник на крыльце университетском. Хорошо еще, что Свистунов и Держиморда не убрали их куда-нибудь подальше.
Родне моей Н.И. Гучков позволил войти, ничего. И Быковым, и Головням. Помню таких, рад был видеть. Это родня настоящая. А вот в газетах неправду пишут, будто нашелся возле меня Гоголь-Яновский, артист. Черт знает его, откуда взялся, говорит -- родственник: "Дядюшка! дядюшка!" -- и руку целует; соболезновать мне начнет, вой такой подымет, что уши береги. Верно, спустил денежки, служа искусству, либо театральная актерка выманила, так вот он теперь мне и соболезнует.
Надо навести о нем справки у В.А. Гиляровского, он же Гиляй. Сведений нахватал тьму! Знает обо мне, чего я сам не знаю и чего даже не было вовсе, а объясняет с таким жаром, что не помнит себя. Два таких Юрия Милославских теперь в природе: он и Иван Леонтьевич Щеглов. Завели пренеприличный обычай ездить ко всем моим родным и знакомым, -- ив Миргород, и в Сорочинцы, и в Диканьку, а в хозяйстве упущения... да и лошадей их корми сеном.
Приключения с г. Валерием Брюсовым не берусь тебе объяснить. Ведь это история, понимаешь ли: история, сконапель истуар {История (случай) Сконапеля (ит.).}. Явился, вооруженный цитатами с ног до головы вроде Ринальдо Ринальдини, и скандальозу наделал ужасного. Говорил такие речи, что, признаюсь, у меня не станет духа произнести их. Вся зала сбежалась, председатель плачет, все кричит, никто никого не понимает, -- ну просто оррер, оррер, оррер! {Ужасно, ужасно, ужасно! (ит.)} Но каково же после этого декадентское воспитание? Ведь это просто раздирает сердце, когда видишь, до чего достигла наконец безнравственность.
Хорошо еще, что случился тут харьковский профессор Багалей. Хотя он генерал какого-то даже вовсе постороннего ведомства, но шум поднял такой, всех распушил! Всех там этих декадентов, символистов, всех начал откалывать и гвоздить.
"Да вы, -- говорит,-- что! -- говорит; да вы,-- говорит, -- это! -- говорит; да вы, -- говорит, -- литературы своей не знаете! да вы, -- говорит, -- искусство-продавец, -- говорит". Испуганные декаденты бросились кто как попало в окна и двери, чтобы поскорее вылететь; но не тут-то было: так и остались там, завязнувши в дверях и окнах. А меня профессор Багалей похвалил: