Фамилия правителя контрольной комиссии -- сенатор Гарин. Кажется, это тот самый приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник, о котором докладывает жандарм в конце "Ревизора". Не знаю, остановился ли он в гостинице, но всех требует к себе, после чего иные обращаются в вопросительный знак, а другие только посвистывают либо вздыхают: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!" От российской Государственной думы приветствовал меня -- как бы ты думал, кто? Крестник мой, Хомяков Коля, покойного Алексея Степаныча, помнишь, сынок. Такой бойкий был мальчик. Я думал, что тоже, как отец, будет писать стихи, -- ан, теперь его рукою не достанешь. Председатель. Может укоротить и продлить, по своему желанию, присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться. Отец был большой умник, но, верно, покойница матушка Колина, когда была брюхата им, перепугалась чего-нибудь, потому что, взглянувши на лицо крестника, никак нельзя подумать, чтобы он был путный человек. Впрочем, цветист в словах и любит "уснастить" речь, что придает весьма едкое выражение многим его сатирическим намекам. С подчиненными ему народными представителями отечески строг, но не жесток и больше ничего не требует, как только оказывай ему преданность и уважение, уважение и преданность. Если же преданности и уважения не встречает, то немедленно едет в Смоленскую губернию, в собственную деревню, чтобы погубить жизнь с мужиками. Чуть-чуть было не вышло подобного приключения и по поводу моего открытия. Видишь ли, в праздник пожаловал также бывший председатель первой Государственной думы, С.А. Муромцев, и московская публика настолько ему обрадовалась, что совершенно забыла о Коле Хомякове. Глупая публика! Как будто ей не все равно, которая по счету Дума и какой председатель! Когда господину Муромцеву аплодировали больше, чем Коле, последний, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, наподобие Алкида, которого укусил за ухо Фемис-токлюс. Ну, -- думаю, -- сейчас соберет чемодан и уедет в Сычевку. Однако спасибо ректору Мануйлову, выручил, -- встал и напомнил:
-- Господа! А вот -- крестник Гоголя! Золотой возраст! После чего Коля сделался совершенно в духе и, раскланиваясь, остроумно отвечал:
-- Смотри письма Гоголя: издание Маркса, редакция Шенрока, страница 224-я, примечание 2-е.
Собственно говоря, мне не совсем ясно, какие достоинства прибавляет к талантам председателя Государственной думы то, что я был его крестным отцом. Но, должно быть, есть тут какая-то скрытая убедительность, потому что в неприятные для Коли Хомякова государственные минуты, титул "крестника Гоголя" становится для него крепким щитом. А русская печать подчеркивает этого "крестника" с такою же выразительностью, как Анна Андреевна попрекала Добчинского, что я, мол, у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот как со мной поступили!
Что сказать тебе, любезный Александр Сергеевич, о речах, произнесенных в честь мою? На площади, у памятника, говорил один А.Е. Грузинский. Русский оратор-- такой чудак: до тех пор пока не войдет в комнату, ничего не расскажет. А.Е. Грузинский назвал меня "триумфатором, но лишь на свой, особый лад". Это похоже на "генерала, да только с другой стороны", и я совершенно смущен теперь: что же я -- больше или меньше настоящего триумфатора? Г. Грузинский успокаивает, что -- больше. Но потом в университете профессор Сперанский переубедил меня, что меньше. Оказалось главною моею заслугою, что меня выбрали некогда в почетные члены Московского университета. А выбрали за то, что были равно дружны со мною Тимофей Николаевич Грановский и Михаил Петрович Погодин. А сам я был, дескать, ни славянофил, ни западник, ни красавец, но и недурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок, нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтоб молод. Я хотел заметить профессору, что он горько и оскорбительно ошибся, навязывая мне чичиковские приметы, но не успел, так как заговорил виконт Мельхиор де Вогюэ. Виконт заключил речь таким комплиментом, какой разве только приличен одной девице, с которой идут танцевать. Тем не менее европейскими представителями я не слишком доволен. Георг Брандес -- мало что не приехал, но еще вместо приветственного письма нацарапал такую дрянь, что разобрать нельзя. Что-то вроде: "Уповая на милосердие Божие, за два соленые огурца особенно", и подписано: "Обмокни". Профессор Лирондель, -- можешь себе представить, иностранец, француз этакий с открытою физиономией, белье на нем голландское, белизною равное в некотором роде снегам, -- рассказывал битых полчаса, что я был плохой профессор, и студенты петербургского университета не хотели слушать моих лекций. Какой-то итальянец смешал Коробочку с Улинькой Бетрищевой и назвал ее la bella signora {Прекрасная сеньора (ит.). }. А г. Жюль ле Гра обругал меня мужиком, зарезавшим курицу, которая несла золотые яйца. Во всю жизнь не был так трактован! И -- добро бы от Собакевича, а то -- от француза!
Что француз в сорок лет такой же ребенок, каким был в пятнадцать, так вот давай же и мы! Князь Е.Н.Трубецкой сделал выговор тройке, птице-тройке, зачем слишком быстро скакала. Спасибо еще, что не оштрафовал за быструю езду без принятия предосторожностей. Но, увы, все им сказанное я уже слышал раньше от того губернаторского кучера, который попрекал Селифана, зачем он не своротил направо. Князь любит иногда заумствоваться прозой. Видно, что наукам учился. Заметил, что цель человека все еще не определена, если он не стал наконец твердою стопою на прочное основание, а не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности. Тут князь весьма кстати выбранил за либерализм, и поделом, всех молодых людей. Но замечательно, что в словах его была все какая-то нетвердость, как будто бы тут же сказал он сам себе: "Эх, брат, врешь ты, да и сильно!"
Некоторые из ораторов пытались пускаться в политику. Иные рассуждали с жаром, но большая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу. Оно, конечно, не всякий человек имеет, примерно сказать, речь, то есть дар слова. Натурально, бывает иногда, что, как обыкновенно говорят, косноязычие... да, или иные прочие подобные случаи, что, впрочем, происходит уже от натуры. В общем, все что-то говорили, но недоговаривали,-- вроде казака Чуба, который, посидев в мешке у Солохи, приобрел необыкновенную осторожность слова. Так что хотел спросить:
-- Как ты, Голова, залез в этот мешок?
А спросил:
-- А дозволь узнать: чем ты смазываешь свои сапоги, смальцем или дегтем?