Я кончил среди мертвого молчания и несколько секунд считал себя безнадежно провалившимся. Аплодисменты раздались, лишь когда публика опомнилась от ошеломления моей дерзостью... Стали ко мне подходить с поздравлениями, рукопожатиями и -- с предостережениями...
Горький сидел с сердитым лицом и белый, как скатерть.
Я еще вначале моей речи заметил, что ее перестали переводить Уэллсу. Но и Уэллс заметил, что происходит за его обедом что-то неожиданное и не по расписанию. Встревожился, спросил одного из близсидящих, хорошо владеющего английским языком, в чем дело. Тот двусмысленно ответил, что Амфитеатров произносит "не для всех приятную" речь... Тот же Чуковский подбежал ко мне с поручением от Уэллса -- получить от меня список речи.
-- Но она, во-первых, не кончена, в рукописи нет многого из того, что я говорил, а, во-вторых,-- здесь только русский текст.
-- Это ничего, мы переведем.
Я отдал рукопись, но вслед затем ко мне подошел тот самый молодой, тактичный беллетрист, о котором я упоминал выше.
-- Кому вы передали свою речь? Я назвал.
-- Зачем?
Я объяснил. Тогда он, глядя в сторону, выразительно произнес:
-- Гм... жаль... Бог знает, как они ее переведут... Я, знаете, сейчас сидел, вслушивался, как вообще переводились речи... ужасно неточно... недомолвочно...